Сотни крошечных уральских алмазов, которые любой другой счел бы техническим браком, здесь стали каплями чистого света, из которых было соткано то, что составляло истинную суть ее жизни.

Этот неизвестный мастер понял главное, разглядел за императрицей человека, а за короной — труд. И преподнес ей признание ее заслуг. Ее строгое, почти суровое лицо дрогнуло, губы, плотно сжатые все утро, чуть приоткрылись. Лед, сковывавший ее душу, дал первую трещину, и в уголках глаз предательски собралась влага.

Ее пальцы, продолжая бессознательное исследование, нащупали крошечную серебряную розетку в орнаменте, чуть утопленную в камень. Не думая, чисто механически, она нажала на нее ногтем.

Раздался мягкий, бархатный щелчок — звук идеально смазанного и подогнанного механизма. Из цельного, как казалось, малахитового основания плавно, без малейшего люфта, выдвинулся потайной ящичек для личной печати. Эта маленькая инженерная жемчужина, демонстрация высочайшего мастерства, окончательно разрушила ее холодность. В ней, ценительнице точной механики, проснулось давно забытое, почти детское восхищение.

Она медленно, словно нехотя, опустила письменный прибор на стол. Затем подняла голову и обвела взглядом застывший в почтительном молчании зал. Когда она заговорила, ее голос прозвучал непривычно громко и чисто, без прежней усталости.

— Господа, — произнесла она, каждое слово эхом прокатилось по притихшему кабинету. — За многие годы я не получала подарка, столь же изящного по исполнению и глубокого по замыслу.

И тут она совершила нечто неслыханное, нарушив все каноны придворных традиций. Протянув руку, императрица взяла тяжелую бриллиантовую диадему, поднесенную графом Орловым, — вещь стоимостью в целую волость, — и резким движением отодвинула ее в сторону, как отодвигают надоевшую тарелку. А на освободившееся почетное место на своем рабочем столе, туда, где всегда лежали указы и доклады государственной важности, она водрузила малахитовый письменный прибор.

Граф Орлов недовольно сжал губы. По залу пронесся судорожный вздох. Этот жест был актом, который мгновенно переписал негласную табель о рангах сегодняшнего дня, вознеся Оболенского на недосягаемую высоту и низвергнув его соперников.

Насладившись произведенным эффектом, императрица перевела взгляд на группу придворных ювелиров, сбившихся в кучку у камина. Там стоял знаменитый француз Дюваль, чье лицо застыло в маске оскорбленного недоумения, швейцарец Дюбуа, нервно теребивший кружевную манжету, и русский мастер Серяков, растерянно моргавший, словно его разбудили среди ночи.