Но вслух я выдал сухой остаток:

— Мне до одури не хочется, Федор Иванович, чтобы чужаки вышибали ворота сапогами. Не хочу, чтобы мои станки заставили клепать оружие для их победы. Вот и вся философия.

Граф пригубил из кружки.

— Нормальная философия, человеческая.

Слова прозвучали на удивление буднично, узел в груди слегка ослаб.

— Ну а тебя что держит? — я повернулся к нему. — Только без ссылок на устав и государеву службу.

— Вот видишь, умеешь же припереть к стенке. — Толстой тихо рассмеялся, покрутив кружку в пальцах. — Честь, наверное. Затертое словечко, да лучше не придумали. Ну и Аннушка. Хочу вернуться к ней на своих двоих, и чтоб глаза прятать не пришлось.

Он назвал ее имя будто обозначил свой якорь.

— Ждет?

— Кто ж их, женщин, разберет, — пожал плечами Федор Иванович. — Они по нашему удобству ждать не обязаны. Но план у меня такой: войти, сморозить с порога какую-нибудь гусарскую чушь, дождаться, пока она вспыхнет, а потом все-таки рассмеется. Такая вот стратегия генерального сражения.

— Достойная цель.

— Для кавалериста — слишком домашняя. Полк бы не оценил.

Я позволил себе искреннюю улыбку.

— Фамилия еще, конечно, — добавил Толстой. — С моим родовым древом в обозе не отсидишься. Не то чтобы мы все поголовно святые, всяких хватало. Но уж если носишь имя — носи так, чтобы самому с утра в зеркало смотреть не тошно было. И люди, само собой. Отряд наш.

Он повернулся ко мне:

— Поначалу я думал: что за балаган? Телеги, лекари, мастера, ты со своими чертежами… А сегодня прикинул: если вся эта махина выйдет из-под контроля, мужики начнут гибнуть от нашего бардака, а не от французского штыка. Надо держать вожжи.

— Собственно, поэтому ты здесь и командир.

— И поэтому ты сейчас меня послушаешь. — Голос графа стал жестче. — Прекращай лично лезть в каждую яму. Увидел прореху — сообщи мне. Потребовалось передвинуть лекаря — скажи, я выделю лошадей. Ты не вытянешь это ярмо в одиночку.

Встретившись с ним взглядом, я понял, что пререкаться бессмысленно.

— Ладно, пойдем, — подытожил Толстой, допивая остаток вина.

По дороге к палаткам Толстой перехватил урядника и велел с рассветом проверить спуск к нижнему броду. Прагматик до мозга костей — даже после разговоров о любви и чести. И я шел следом, понимая, что именно такой противовес мне и был нужен. Человек, способный обрубить мои метания, осадить горячие головы и навести порядок.

Далеко за полночь доставили пухлый пакет, запечатанный сургучом. Я как раз сидел над своими дневными записями, лениво поглядывая на заметки. Дежурный гонец сунул бумаги караульному, получил небрежную роспись и растворился в лагерной суете.