Устало потерев виски, я перечитал свои каракули. На полноценный стратегический план это не тянуло — так, горсть гвоздей, из которых еще только предстоит сколотить что-то путное. Но внутренний ступор прошел.

К вечеру строчки на бумаге окончательно поплыли перед глазами. Даву, Мюрат, Ней, курьеры, переправы, проклятый фураж, Кульнев… Вчитавшись в один и тот же абзац в третий раз и не уловив смысла, я с раздражением отшвырнул кулибинскую авторучку. Мозг отказывался переваривать все это.

Выбравшись из душной палатки, я вздохнул воздух полной грудью. Лагерь готовился ко сну, у подвод хрипло лаялись из-за тюков, возле кухни звенели ведрами с кипятком, у коновязи фыркали стреноженные лошади.

У дальних телег обнаружился Толстой. Отпустив казака, граф развернулся ко мне:

— Григорий Пантелеевич, пройдемся-ка к реке.

— Чегой-то?

— С того, что у тебя взгляд, как у ростовщика перед банкротством. Того и гляди начнешь людей по укладкам распихивать. Идем.

— Приказ начальства?

— Дружеская просьба.

У денщика Федор Иванович прихватил походную флягу и пару кружек. Мы миновали караулы — часовой вытянулся, Толстой мимоходом уточнил про смену — и мы спустились по склону.

Внизу, под кустами, темнела узкая речушка. Мы устроились на сухом поваленном стволе. Наверху продолжал шуметь лагерь, ржали лошади на водопое, доносился казачий смех. У воды звуки глохли в песке. Только сейчас, вытянув ноги, я осознал, насколько меня вымотало все это.

Толстой плеснул на дно немного вина.

— Держи. Веселить не станет, зато мозги от цифр отцепит.

Я проворчал что-то нечленораздельное, принимая кружку.

Граф смотрел на текущую воду, не оборачиваясь ко мне.

— Ты весь день пытаешься в одиночку утащить на хребте целую войну. Давыдов, Кульнев, лекари, маршруты французских корпусов… Зачем ты жилы рвешь, Григорий Пантелеевич? О высоких материях и пользе отечеству давай не будем. Это я и так вижу.

Вино оказалось кисловатым. Оно смыло с языка пыль, но не усталость.

— Дома жалко, Федор Иванович.

— Какие?

— Всякие. Твой. Свой. Мастерскую, где пацан-подмастерье получает подзатыльник за кривой рез, а потом упрямо садится за верстак. Лавку, куда мужик приходит за серебряной ложкой на крестины и гордится этим до икоты. Двор, где соседки с утра орут из-за пропавших кур. Грянет война — и всю эту суматошную жизнь пустят под откос.

В моем оставленном времени понятие Родины давно «затаскали», превратив в повод для ядовитых насмешек. На пороге большой крови этой эпохи, все просто. Страна — это привычка узнавать свой двор по скрипу ворот. Француз любит свою Францию, немец — свои порядки. От количества пролитой крови или дурости начальства эта любовь никуда не девается.