я её речь, действительно этого не желая, не хватало мне ещё неловких разговоров о контрацепции.Мать рассмеялась. Так тепло и мягко, что на душе стало легко. Если уж она смеётся, то всё хорошо. Даже если на глазах у неё всё ещё блестят слёзы. Я понимала — она действительно за меня рада.Отец вошёл в комнату почти бесшумно, его выдала противно и коротко скрипнувшая дверь. На его губах застыла немного неловкая, но искренняя улыбка. Он смотрел на нас с нескрываемым удовольствием, ведь смех матери звучал в этих стенах редко после того, как семья столкнулась с трудностями. А теперь, кажется, всё чаще и чаще.— Доченька, — обратился ко мне отец, держа в руках небольшую деревянную шкатулку. — У меня нет слов, чтобы описать то, как я виноват перед тобой.— Отец… — я подошла к нему и мягко взяла его руку в свои. — Вы не виноваты. Никто из вас ни в чём не виноват.— Но как же… — начал было он, но пришлось грубо его прервать:— Отец, я очень удачно выхожу замуж, — с самой искренней улыбкой произнесла я. — Я любима и люблю. И это сейчас важнее всего.Отец тихо выдохнул, как будто груз упал с его плеч. Словно он ждал этих слов именно от меня почему-то. Не разрешал себе сам простить за то, что позволил Ричарду творить такое. Хотя он и правда ни в чём не виноват.— Это… — отец мягко вложил в мою руку шкатулку. — Это наш подарок тебе. Открой.Я послушно открыла её, и улыбка расцвела на моих губах. Внутри на маленькой подушечке лежала брошь. Бронзовая в патине ласточка, расправившая крылья, с тельцем — насыщенного рыжего цвета янтарём, в котором застыла какая-то мушка с прозрачными, едва видными крылышками.— Какая красота… — только и выдохнула я.— Я нашёл её у антиквара, — с улыбкой сообщил мне Артур. — Искал сокровища нашей семьи, но нашёл это… С днём рождения, дочка.Я застыла на мгновение. День рождения. Он не сегодня, нет, он завтра. Двадцать девять лет. Амелия ни разу не перешагнула этот порог. Я перешагнула его в прошлой жизни. И перешагну в этой снова. Но теперь за нас обеих. А потом и тридцать, и сорок, и пятьдесят, и даже шестьдесят, если здоровье и медицина позволит. Или никто меня не отравит, или не убьёт.— Спасибо, о… папа… — я расплылась в улыбке, чувствуя, как слёзы грозятся вот-вот политься из глаз, но стойко держалась.Отец обнял меня. Крепко так, по-мужски и немного неловко. Он, как и я, понимал главное — это последний подарок, который он дарит мне как дочери. Дальше… Дальше уже будет не положено, хотя он мог. Но я откажусь. Им ещё восстанавливать величие и сокровищницу