Всего разок попался на горячем, а уже выучил, где на кухне хранится лопатка. Вот это я понимаю – сила прогресса.

Сегодня едим сырники с ягодами и сливочным соусом. Дети совершенно счастливы. Варя обожает творог, а Миша, пользуясь статусом юного помощника повара, съедает половину соуса ещё до того, как Костя заканчивает с готовкой. А я не могу отделаться от мысли, что завтраки мужу удаются куда лучше, чем соблюдение супружеских клятв.

Аппетит пропадает сам собой.

– Ань, ты почти не ешь. Не вкусно?

– Очень вкусно.

Я ни капли не вру, сырники действительно восхитительны. Снаружи – золотистая, пахнущая карамелью корочка, внутри – тающая нежность творога, и всё это идеально сочетается с терпкими лопающимися на языке ягодами.

Только проблема не в них.

* * *

После завтрака идём гулять в ближайший парк: Миша решительно требует выгулять новый самокат. Через пять минут он знакомится со всеми детьми в радиусе километра. Через десять – знает, у кого какие увлечения. Через пятнадцать – оживлённо обсуждает с каким-то пенсионером преимущества пожарных машин перед бетономешалками, не забывая периодически наглаживать пенсионерского пуделя.

Константин, конечно, не такой светский лев, но тоже встречает кучу знакомых.

– Это твой пацан такой общительный? – кивает на Мишу какой-то детсадовский приятель мужа. – Ну вылитый ты в детстве!

– Наш, – улыбается Костя и легко кладёт руку мне на поясницу, слегка притягивая к себе, как делал это тысячу раз.

Я вздрагиваю, и он тут же разрывает прикосновение. А смесь стыда, отвращения и тревоги почему-то остаётся. Становится ужасно неловко. Перед собеседником, перед Костей и перед Варей, которая оторвалась от чтения таблички про какое-то редкое чудо-дерево и пристально смотрит на нас.

Я ссылаюсь на внезапное головокружение и отхожу посидеть на скамейке в тени. Дочь тут же подходит и прижимается ко мне.

– Вы с папой поссорились?

– Нет.

– А почему у тебя сейчас было такое лицо, как будто ты испугалась?

Ну вот, опять. Двенадцать лет – и уже рентгеновское зрение.

– Просто неважно себя чувствую, малыш. Может быть, мигрень начинается.

Вавара долго смотрит мне в лицо прозрачными серыми глазами. Потом неожиданно кивает.

– Ладно. Но если что – ты же знаешь, что можешь мне рассказать?

На секунду перестаю слышать гомон отдыхающих и шум листвы. Это моя фраза, я говорила её Варе тысячу раз и вот теперь она возвращает её мне. Я всегда учила дочь, что о боли нужно говорить. Что рядом обязательно найдутся люди, которые разделят твою ношу. А сама три недели умираю внутри и не могу рассказать об этом даже ближайшим подругам.