Данте на мгновение переводит взгляд на сына, а затем холодно смотрит на меня.

– И что?

Я делаю глубокий вдох и вкратце рассказываю ему о том, что произошло: о Валентине, клубе, о том, как я влюбился в женщину, которой не существовало. Я рассказываю ему о сегодняшнем вечере, о том, что мне открылось, и, наконец, о том, что Джулия сказала мне, что беременна.

Это слово обрушивается на нас, как таран, и я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, о чём он думает, что чувствует и что собирается со мной сделать.

Но выражение лица Данте остаётся совершенно нейтральным на протяжении всего моего признания. Он не перебивает меня, никак не реагирует, не подаёт виду, что под этой сдержанной маской клокочет ярость. Когда я заканчиваю, в кабинете воцаряется абсолютная тишина.

Затем Данте откидывается на спинку стула и переплетает пальцы, его взгляд устремлён на меня с такой силой, что у меня мурашки бегут по коже.

– Беременность подтверждена? – Его голос мягок. Разговорный. Это страшнее, чем если бы он кричал.

– Я... – я с трудом сглатываю. – Я не знаю. Она сказала мне, что беременна, но я не видел доказательств. Я не видел ни одного теста. Я просто поверил ей на слово.

– Я понял. – Данте берет свой телефон и набирает номер, не отрывая взгляда от моего лица. – Джулия. В мой кабинет. Сейчас же.

Он вешает трубку, не дожидаясь ответа, и воцаряется удушающая тишина.

– Сэр... – начинаю я, но Данте поднимает руку.

– Ты заговоришь, когда я скажу тебе говорить. – Слова звучат тихо, но каждое из них звучит тяжело. – Прямо сейчас ты будешь сидеть здесь и ждать, когда придёт моя дочь. И тогда мы точно определим, сколько из того, что ты мне рассказал, - правда, а сколько - отчаянная попытка спасти свою собственную жизнь.

Я закрываю рот и киваю, мои руки сжимаются в кулаки на бёдрах. Ромео ёрзает рядом со мной, и я чувствую исходящее от него напряжение.

Мы ждём. Проходит пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать.

Наконец раздаётся стук в дверь, и тишину разрывает голос Данте.

– Входи.

Дверь открывается, и в комнату входит Джулия.

На ней шорты и длинная футболка, которая почти их закрывает. Глаза опухли, ноги босые, волосы распущены. Она выглядит так красиво, что даже сейчас, несмотря на всю эту ложь и на то, как сильно я её ненавижу, при виде неё меня словно пронзает электрический разряд. Я не знаю, чего мне хочется: обнять её, ударить, трахнуть или сделать что-то из этого.

Она смотрит на меня, и я вижу, как на её лице мелькает паника, когда она понимает, что я здесь. Затем она переводит взгляд на отца, и паника сменяется смирением.