Мой ребёнок.
Эта мысль должна наполнить меня радостью или предвкушением. Вместо этого я чувствую себя пойманным в ловушку, привязанным к ней так, что мне никогда не вырваться. Но я чувствую и кое-что ещё, когда начинаю видеть явные доказательства того, что изначально стало причиной всего этого.
Странное желание защитить... желание заботиться о ней, хотя моя ненависть и обида никуда не делись. Это только усложняет и без того запутанный клубок эмоций внутри меня, делая меня ещё более беспокойным и раздражительным, чем когда-либо, но я всё равно нахожу время на всякие мелочи.
Она - моя обязанность, напоминаю я себе. Я должен заботиться о ней и ребёнке, чтобы выполнить свою часть сделки. Я убеждаю себя, что это всё, что я делаю, когда по дороге домой покупаю крекеры и спрайт или утром оставляю на столе имбирный чай.
Она никогда ничего не говорит по этому поводу. Ни о чае, ни о перекусах, ни о протеиновых коктейлях, которые легко пить, ни о витаминах для беременных, которые я оставляю в ванной. Я пополняю запасы в кладовой другими продуктами, которые она ела в течение многих лет: мармеладными мишками, крекерами с пармезаном и банкой солёных огурцов в холодильнике, на всякий случай.
И я не признаюсь себе, зачем всё это делаю. Это означало бы, что мне всё ещё не всё равно. Что, несмотря на всё, несмотря на ложь, манипуляции и предательство, я не могу вынести мысли о её страданиях.
Но в глубине души я знаю, что это нечто большее, чем просто чувство долга. Я просто игнорирую это, как и всё остальное, что чувствую с той ночи, когда Джулия рассказала мне правду.
ГЛАВА 21
ДЖУЛИЯ
Имбирный чай каждое утро появляется на столе как по часам, и я не знаю, что делать с той надеждой, которую это пробуждает.
Я просыпаюсь с тошнотой и, пошатываясь, иду в ванную. Я ничего не ем уже который день, потому что я ничего не могу в себя запихнуть. Меня трясёт и шатает, горло саднит, глаза слезятся. Я чищу зубы, умываюсь и пытаюсь привести себя в порядок, хотя здесь никого нет. К тому времени, как я выйду из спальни, Луки уже не будет.
Но чай на месте, и его аромат с имбирными нотками перебивает остаточную тошноту. Сегодня утром рядом с чашкой лежат банан и крекеры. Однажды там был контейнер с греческим йогуртом и записка, в которой его чётким угловатым почерком было написано просто «протеин».
Он никогда не упоминает об этом и не признается, что делает это, и никогда не задерживается достаточно долго, чтобы я успела его поблагодарить.
Я всё равно боюсь что-то сказать, потому что боюсь, что, если я обращу внимание на эти маленькие знаки внимания, он перестанет. Он поймёт, что слишком мягок со мной, слишком заботлив, и снова замкнётся в себе, и я уже не смогу до него достучаться.