Поздним вечером адмирал Луи де Буазо созвал совет в захваченном Зетервуде. Там уцелел один дом. От других остались только покрытые копотью камины с трубами да кусок стены, сложенной из камней. В комнате на первом этаже, где мы собрались, было сильно натоплено и стоял ядреный запах высыхающей одежды, причем давненько не стираной. Вино на этот раз не подавали. Князь Оранский увез свое, а у адмирала то ли не было, то ли экономил. Настроение у собравшихся неважное. Лезть на испанские пушки никто не хотел.
Адмирал посмотрел на меня, предлагая в очередной раз стать палочкой-выручалочкой. Я ничего не мог предложить ему. Наверняка в обоих укреплённых пунктах выставлены усиленные караулы. Бесшумно к ним не подплывешь. Прорвем мы осаду или нет, все равно гезы победят, так что рисковать не хотелось. Ну, как ранят меня?! Придется убираться из этой эпохи в тот момент, когда у меня здесь всё очень даже хорошо. Или вовсе убьют. Впрочем, во мне все больше крепла юношеская уверенность, что никогда не умру. Точнее, пока не попаду в двадцать первый век.
— Есть какие-нибудь предложения? — спросил Луи де Буазо, обращаясь к остальным.
— Придется утром опять идти на штурм, — ответил за всех Матейс ван Лон.
Больше никто ничего не сказал, но и из-за стола не встал. Несмотря на вонь, здесь было лучше, чем на свежем, сыром и холодном воздухе. Я смотрел на мрачные, но решительные лица этих людей и думал о ничтожности роли лидера, как сильного, так и слабого, в судьбоносных для страны событиях. Он — всего лишь пена на вершине высокой волны. Куда бы ветром не понесло пену, волна продолжит движение в прежнем направлении и обязательно разобьется о берег. Правда, в любом случае это назовут заслугой пены. И напрасно. Уверен, что если бы Ленин не умер в двадцать четвертом году, в тридцать седьмом его бы расстреляли, как немецкого агента.
Со стороны испанских укреплений донесся грохот настолько громкий, раскатистый, что услышали даже мы, сидящие в помещении. Все командиры вскочили с мест.
— В атаку пошли? — высказал предположение Биллем ван Треслонг.
— Черт их знает! — произнес Матейс ван Лон и одним из первых выскочил во двор.
Грохотало в Ламмене, как рассказал нам часовой — обладатель большого носа, похожего на картофелину, так любимую в будущем, но пока не освоенную голландцами. В испанском форте сейчас мелькало множество огней. Наши враги делали что-то, причем очень интенсивно.
— Может, у них порох взорвался? — с надеждой молил Биллем ван Треслонг.
— Нет, на взрыв не похоже было, и пламени я не видел, — ответил часовой.