Я опасался, что на батарее будут собаки и помешают моим людям. На наше счастье и на несчастье испанцев, никто не залаял и не предупредил дремлющего часового о надвигающейся опасности. Остальные храпели на лежанках возле домика. В том числе и сержант, командовавший батареей. Им всем без шума перерезали глотки. Так мне доложил лейтенант Шульц.

— Пошли человека на берег, пусть даст сигнал нашим, — приказал ему, а комендорам: — Поднимайтесь на холм. Как начнет светать, зарядите пушки и направьте на город. Без приказа не стрелять.

К тому месту, где мы высадились, подошли баркасы, катера, ялы, высадили десант. Отряды в темноте начали окружать город, в котором все чаще лаяли собаки. Зато в джунглях вокруг города стало тихо. Дикие животные и птицы перебрались подальше от людей, которые, спотыкаясь, матерясь и позвякивая оружием, передвигались в темноте. Тревогу в городе никто не поднимал. Может быть, часовые приняли нас за небольшой отряд марунов (симарронов), как здесь называют беглых рабов-негров и их потомков от смешанных браков с индейцами, которые занимаются мелким воровством и грабежом. Кстати, у англичан пока союзнические отношения с марунами. Общий враг — испанцы — сдружил. И это несмотря на то, что большая часть негров-рабов попала сюда из Африки, благодаря англичанам-работорговцам.

В тропиках утро начинается внезапно. Вроде бы только что было темно — и вдруг, почти без перехода, без утренних сумерек, становиться светло. Ночные птицы и звери умолкают, а вместо них вступают в дело дневные, которых намного больше, отчего их пение, крики, свист сливаются в гул, в котором трудно вычленить отдельные звуки. Разве что крики городских петухов прорывались да лай собак.

По моему сигналу большая часть десанта, разбившись на отряды, начала наступление со стороны порта сразу по всем городским улицам, ведущим к центру. Остальные заняли позиции возле трех ворот — восточных, южных и западных, чтобы никто не улизнул. На холме пушки уже смотрели в сторону города, а рядом с ними стояли комендоры с дымящимися фитилями, готовые открыть огонь в любой момент. Номбре-де-Диос сразу наполнился звуками: собаки залаяли взахлеб, зазвенел колокол, протрубил горн, оборвавшись на середине сигнала, прогремел выстрел из пистолета, но кто стрелял — наш или враг — было непонятно. Через какое-то время послышалось сразу несколько выстрелов из пистолетов, аркебуз и мушкетов — и тишина минут на десять, а потом повторение, после которого больше не стреляли.

Я догнал отряд лорда Стонора, который шел по улице к центру города. Город разбит на прямоугольные кварталы. Улицы шириной метров двенадцать, вымощены булыжниками и со сточной канавой посередине. Канавы были сухи. По обе стороны улицы дома и высокие заборы из серовато-желтого камня, словно выгоревшего на солнце. Возле порта дома были одноэтажные, ближе к центру все чаще стали попадаться двухэтажные, а на центральной прямоугольной площади находился трехэтажный дом алькальда. Дом, вместе с двором, огражденным невысокой металлической решеткой в виде соприкасающихся спиралей, занимал одну из длинных сторон площади. Длина площади относилась к ширине примерно, как полтора к одному. Напротив дома алькальда располагались арсенал с казармой и таможня, огражденные каменным забором высотой метра три. Ворота были заперты. Так понимаю, гарнизон решил защищать только себя, а таможня давала нам добро. Мудрость испанских солдат и таможенников меня порадовала. На правой стороне площади находилась мэрия — двухэтажное здание с колоннами. Мне кажется, у чиновников всех стран непреодолимая тяга к фаллическим символам. Слева располагалась церковь со шпилем-колокольней, на которой молодой мужчина в одной белой рубахе бил в набат. Колокол был небольшой, подцепленный за корону на штангу, на которой и раскачивался. В России раскачивают «язык», а в Западной Европе и ее нынешнем продолжении Латинской Америке — сам колокол. От каждого угла площади отходило по две улицы, всего восемь.