— Ну, Вася, теперь точно муштровать нас начнёшь, — ухмыльнулся Сенька, когда я закончил с вышивкой и разглядывал золотые полоски на рукавах, отличающие меня от простого рядового солдата.

— Думаешь, надо? — спросил я. — Тебе не повредит.

— Давай, Василь Петрович, а то он достал уже зубоскалить, — сказал Егорка. — Кажный божий день одно и то же.

— Слышь, Сенька? Жалуются на тебя, — ехидно произнёс я.

Такие перепалки у нас происходили каждый вечер, беззлобные, мирные. Парни просто выпускали пар, подшучивая друг над дружкой.

— Ну и пущай жалуются, — фыркнул Сенька. — Бить, что ли, будете, господин капрал?

— Егорка, ударь его ты, у тебя рука полегче, — пошутил я.

Посмеялись все, а вот мне было не до смеха, я всерьёз размышлял над заданным вопросом. Бить людей в воспитательных целях… У Иваныча сама постановка вопроса вызвала бы лишь короткий смешок, мол, тут и думать-то не о чем. А я вот думал, понимая, что рано или поздно придётся. И ладно бы придётся бить кого-то чужого, новичков, ещё не забывших вкус мамкиных пирожков, нет же, придётся воспитывать тех, с кем прошёл через огонь и кровь.

Одно только облегчало дело, возрастом я был старше половины роты. Мои ровесники считались уже старыми солдатами, и я воспринимался всеми остальными как старый солдат. Офицеры моего возраста носили уже чин майора или полковника, в зависимости от происхождения и везения.

Поэтому молодёжь слушалась, как привыкла слушаться батьку в родной избе, а вот те, кто послужил чуть подольше и понюхал пороху — проверяли меня на зуб.

— Господин капрал! — окликнул меня на другом привале один из таких старослужащих, Федот. — На минутку!

Мне, пожалуй, повезло, что я попал в артель к Иванычу, а не к ним. Из той артели после битвы осталось пятеро солдат, все служили уже не первый год, а Федот и Ерёма даже ходили бить шведа в прошлую войну. Иваныча они уважали и боялись, а вот меня считали выскочкой, и иногда мне казалось, что это заслуженно.

— Чего тебе, Федот? — остановился я у их костра.

— Да спор у нас вышел, — лукаво улыбнулся Федот, лицо которого было изрыто чёрными оспинами от въевшегося пороха. — Рассудишь нас?

— В чём спор? — хмыкнул я,

— Митька вот говорит, тебе за чёрных гусар галуны дали, — сказал солдат. — Макар говорит, за то, что капитана спас. А Савва говорит, за то, что через лес провёл. Интересно нам, чего это ты такого сделал, что трёх лет даже не отслужил, а галуны повесили.

С подковыркой спрашивал, мерзавец. На лице — улыбка, а глаза льдистые.

— За всё сразу, Федот, — сказал я.

Начали ухмыляться, переглядываться.