— И за кровь? — спросил Ерёма, гадливо улыбаясь.

— За пролитую, — ответил я.

— Мы больше пролили, — пробурчал Макар. — Савву, вон, заштопали и обратно в строй, мол, ходить можешь…

— Я про чужую, — сказал я.

Ответа у них не нашлось, по мне лишь скользнули неприязненными взглядами и я пошёл дальше. Наверное, каждый из этой пятёрки видел себя капралом, как только освободится вакансия, и так бы оно и случилось, назначили бы кого-то из них. Если бы не назначили меня.

Так что мне попросту завидуют. Всё, как всегда, хоть в восемнадцатом веке, хоть в двадцать первом, обошёл на повороте — жди плевков в спину.

Вечером ко мне подсел Никифор. С таким видом, что я заранее знал — будет что-то просить, и заранее же собирался отказать. Давать ему деньги в долг — всё равно что выкинуть, это весь полк знал.

Но речь пошла не о деньгах.

— Вась… — тихо сказал он, виновато улыбаясь. — Слушай… Можешь за меня словечко замолвить? Чтобы в дозор меня не ставили нынче. Ноги гудят, мочи нет просто.

— Твоя сегодня очередь. Сегодня не хошь — иди меняйся с кем, — пожал я плечами.

— Так не хотят меняться, понимаешь? Я ж по-хорошему прошу, по-братски, а, Вась, — зачастил он. — Мы с тобой вон сколько протопали, как ниточка с иголочкой, ну что тебе стоит, а?

Я усмехнулся. Никифор — тот ещё жук. Говорят, горбатого могила исправит, так Никифора, пожалуй, не исправит ничего, патологически ленив, ненадёжен, азартен. Но свой. Какой бы ни был, а всё-таки свой.

— В дозор пойдёшь, — сказал я.

— Не пойду, — сказал он с той же улыбкой. — Хворый я. Ломает всего.

И поглядел мне в глаза, проверяя, что я сделаю в таком случае. Галуны мои проверял. Все вокруг притихли, делая вид, что заняты своими делами, но я чувствовал, как всеобщее внимание оказалось приковано ко мне.

Можно было бы позвать Иваныча. Старик решил бы всё одной затрещиной, но все бы знали, что решил это Иваныч, а не я. Можно было сделать всё по уставу, доложить капитану о неповиновении в военное время, и Никифора бы прогнали через строй, только за то, что он хотел отдохнуть и попросил меня об услуге, чтобы не стоять в дозоре.

А я хотел, чтобы Никифор встал и пошёл, без Иваныча, без капитана, без лишней мороки. Потому что я сказал ему идти.

— Никифор, друг мой ситный, — сказал я ровным тоном. — Сам говоришь, сколько мы с тобой протопали. А ты так и не понял. Меня налюбить не получится. И скажу тебе: встань и иди, хворь твоя — воспаление хитрости, лечится элементарно.

Он даже не пошевелился. Костёр щёлкнул, выстрелил искрами.

— А не пойду если? — спросил он уже без улыбки.