— Какие к бесу лестницы, там вал каменный в сорок сажен, — возражал Григорий. — Плевком тебя с той лестницы скинут.

— А я слыхал, король ихний сюдыть идёт уже, а с ним сто тыщ войску, — встревал кто-то из молодых.

— Ага, на слонах верхом.

За два дня в поле слухов народилось столько, что перестали верить даже в правдивые сведения. Кто-то говорил, что будем штурмовать, кто-то настаивал, что Кёнигсберг мы обложим и обойдём, чтобы идти дальше на Берлин. Мирные переговоры, прусский король помер, жив, попал в плен, идёт с войском, нас вернут на квартиры в Курляндию, в Россию. Что жалованье нам назначили вдвое обычного, и будто бы даже указ читали, только в соседней дивизии.

Сенька при мне пустил слух, будто в Кёнигсберге всякому солдату при вступлении полагается по кружке пива за счёт города, по старинному, мол, закону. К вечеру в это верил весь батальон.

Я снова помалкивал, не встревая в досужие разговоры, я помнил, что Кёнигсберг взяли без крови, и город на несколько лет стал русским, а великий философ Кант — подданным императрицы.

На третий день из замка пришёл приказ.

Выступаем в ночь, ротам быть готовыми к трём часам после полуночи, идти к замку Каймен, от него — к Кёнигсбергу, ружья держать заряженными, огня не жечь, вести себя тихо.

— Ну вот, — проворчал Федот. — Ночью только за одним к неприятельскому городу-то идут.

Я и сам так подумал.

Роту подняли в темноте, в самый холодный час, строились молча, без барабана, при свете звёзд, и светили они особенно ярко, как всегда бывает в сильный мороз. Над строем поднимался сплошной туман от людского дыхания.

— Заряжай, — негромко прокатилось по строю.

Я забил патрон, закрыл полку. Закоченевшие руки слушались плохо, и мы все только и ждали, когда нас уже отправят дальше.

По темноте мы шли пять часов, впереди — авангард с казаками, где-то сбоку тащилась артиллерия, ржали лошади, скрипели полозья, и больше никаких звуков, кроме топота сотен задубевших башмаков. От этого делалось не по себе, и идти ночью на крепость, которая считалась неприступной и могла больно огрызнуться, было откровенно страшно.

К предместьям, или форштадтам, если по-местному, вышли уже при свете дня. И встали.

Никто ничего не понимал. Пушки молчали, город молчал. Ни одного выстрела, ни одного барабана, ничего.

И только потом в городе зазвонили колокола. Сперва один, затем другой, потом трезвон начался во всех кирхах сразу, торжественный и праздничный, а мы стояли с заряженными фузеями и удивлённо переглядывались.

Вечером стало известно, что ещё накануне выступления в Лабиау приехала делегация от города и просила принять их под покровительство государыни Елизаветы Петровны, с сохранением прав и привилегий. Ключи от Кёнигсберга привезли туда же. Гарнизон из города Фридрих увёл ещё по осени, и магистрат справедливо рассудил, что тридцать тысяч штыков под городскими стенами это достаточный аргумент. Стены крепки, но защищать их некому, поэтому исход мог быть только один, и все тут хорошо знали, что бывает с городами после штурма, так что решили договориться по-хорошему.