Полушубок у него стоил четыре рубля.

Мне сперва показалось, что я ослышался. Четыре рубля. При том, что солдат в год получал семь с копейками, и это до вычета на мундир, амуницию, артельный котёл и прочее, а на руки оставалось не больше двух. Два годовых жалованья за один полушубок. Длинный тулуп стоил шесть рублей. Три жалованья.

Рукавицы, простые, шерстяные, крупной вязки, за которые в любой русской деревне попросили бы пятак, у Иоганна стоили полтину.

— Дорого, — хмыкнул я, покручивая в руках пару варежек, которая едва ли проживёт один сезон.

— Мороз, — пожал он плечами. — Можно в долг. Ну или не покупай.

Возразить было нечего. Он не обманывал, он назначал ту цену, которую хотел, потому что только он один торговал тёплыми вещами. Кто-то заплатит и четыре рубля, и шесть, потому что лучше уж заплатить, чем свалиться и замёрзнуть насмерть. И что-то мне подсказывало, что у других маркитантов никаких тёплых вещей не найдётся. Картельный сговор, как он есть.

Я взял одни только рукавицы, одну пару, себе лично, и отдавая деньги, чувствовал себя невероятно паршиво. Тридцать пар, на всё капральство, купить я не мог, столько денег у меня не было. Купить можно было только себе, и в этом был весь смысл. Чтобы каждый купил только себе, а остальные смотрели и завидовали, а потом бежали покупать тоже. Или брать в долг, под процент, например. Схем по сравнительно честному отъёму денег у населения здесь тоже имелось великое множество.

Уже уходя и натягивая новые рукавицы, я обернулся и внимательно посмотрел на его возок.

— Кстати, а полушубки-то откуда? — будто невзначай обронил я.

Иоганн посмотрел на меня холодным рыбьим взглядом.

— Куплены, — сказал он равнодушно.

— А где?

— У продавца, — сказал он и опустил рогожу.

Рукавицы тем же вечером пришлось отдать Егорке, не то он рисковал остаться без пальцев, руки у него уже пошли пятнами. Егорка отказывался, но я приказал, а себе я намотал на кисти чистые портянки, точно боксёрские бинты.

К Лабиау вышли на восьмой день.

Городок это оказался маленький, с орденским замком, каналом и мельницей, и со всех сторон к нему сходились полки, обозы, казаки, артиллерия, поля вокруг города покрылись шалашами и солдатскими костерками до самого горизонта.

Троицкий пехотный полк встал в чистом поле, и мы принялись ждать дальнейших приказаний, пока генералы совещались в замке. Фермор, Румянцев, Салтыков, фамилии передавались из уст в уста, так что каждый знал, кто совещается, но никто не знал, о чём именно. Зато слухов и предположений было полным-полно.

— На штурм пойдём, ей Богу, — уверенно говорил Федот, грея озябшие руки в пламени костра. — Обозный сказывал, лестницы уже вяжут.