Я, конечно, понимал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но снабжение армии это дело интендантов, а не самих солдат.
— Может, купить где можно? — спросил я.
— Вестимо, — закивал Иваныч. — Вон, в хвост колонны пожалуйте.
К маркитантам и остальному сброду. В том числе там был тот самый Шлёма. Собственно, вот и повод немного с ним пообщаться.
— Токмо сегодня не ходи, — сказал Иваныч. — В первый день оно заметно шибко. Потерпи маленько, ребята-то, вон, терпят.
Замечание резонное, и первые два дня я не ходил никуда, а занимался тем, чем и должен заниматься капрал на марше, то есть, считал по головам, подгонял отстающих и следил, чтобы никто не садился замерзать насмерть.
Эту истину приходилось вколачивать всю дорогу, сел — считай, замёрз и помер, и я повторял это на каждом привале. Хоть приседай, хоть руки под мышки суй, хоть кругами ходи, а останавливаться не смей.
Старики только кивали, ничего нового я не изобрёл и не внедрил.
А на третий день всё равно один из молодых остановился и присел отдохнуть, не наш, из второй роты. Отстал на переходе, привалился в стожок и уснул. Нашли через час, уже окоченевшего, и умер он, судя по всему, тихо и спокойно, лицо было мирное и безмятежное.
Даже похоронить его не смогли, земля промёрзла так, что лопаты и заступы от неё отскакивали. Вместо этого оставили его в сарае у местного, вместе с двумя такими же бедолагами из второго батальона, с наказом похоронить по весне. За деньги, само собой, и латыш деньги взял, пересчитал и спрятал, не говоря ни слова. Полковой батюшка отслужил торопливо, мы с минуту постояли на морозе, стянув треуголки, да и пошли дальше.
За весь поход такое случилось ещё четыре раза. У троих солдат в роте почернели пальцы на ногах, ещё один отморозил уши.
Никто, ни один человек в полку, этому не удивился. Ни его высокоблагородие премьер-майор Рамзай, флегматично смотрящий на бредущих солдат с высоты седла, ни капитан, ни фельдфебель. Ни даже солдаты. Нормальная убыль, обычная цена зимнего перехода. Приказ выйти зимой был совершенно правильный, и это я отлично понимал, Фридрих оставил Восточную Пруссию в полной уверенности, что зимой сюда никто не полезет. А мы вот полезли. Замысел был блестящий.
Вот только платить за это приходилось замёрзшими мужиками и отмороженными носами. С другой стороны, лучше уж десяток закоченевших трупов сейчас, чем десять тысяч погибших от картечи весной.
На четвёртый день я пошёл-таки к маркитантам.
Их табор, как обычно, шёл в хвосте колонны, и тут никто от холода не страдал. Одевались все по погоде, и мужики, и бабы, и дети, шум стоял такой, как на Красной площади в базарный день. Это была самая оживлённая часть во всём полку. Пара десятков возов, саней, крытых рогожей и шкурами, дым от костров, гомон на четырёх языках, собачий лай, детский смех. Две бабы торговали горячим сбитнем прямо с саней, мальчишка лет десяти сноровисто разливал его по солдатским кружкам. Я не удержался, выпил горячего, чувствуя приятную истому, растекающуюся изнутри. Кругом пахло табаком, дымом, жареным мясом. Солдаты толклись тут же, приценивались, покупали, продавали, спорили, кто-то был уже выпивший.