Интерлюдия. Эйзер Гискон
Толпа напоминала мутный речной поток, несущий тысячи листьев-голов. Она ревела, колыхалась и пенилась. Изредка доносились отдельные возгласы, то здесь, то там маячили идиоты с малолетними детьми на плечах, радостно машущими флажками. О чем они думают? Что силовики не посмеют причинить вред их детям? Солдат, действительно, ребенка не обидит, но помимо полицейских тут масса провокаторов, и наверняка скоро засветятся те, кто заинтересован в кровопролитии.
— В моменты смуты, — комментирует закадровый голос Корна, подготовившего трансляцию, — они теряют разум и сбиваются в стаи. «Нам повысили цену на продукты, а зарплата осталась прежней! Наших бьют!» В толпе они ощущают себя несокрушимой силой, думают, что в безопасности, как стая рыб, которую загоняет дельфин.
Камера перемещается на полицейских с огромными черными щитами, сдерживающих демонстрантов. Усиленный громкоговорителем голос призывает к порядку и просит идти по домам, но собравшиеся готовы отстаивать свои интересы до конца. Девушка в белом комбинезоне подходит к оцеплению и лепит на щит самоклеющееся розовое сердце, и к полицейским стягиваются десятки таких восторженных девушек и юношей, несколько минут — и щиты розовые от сердец.
— Обратите внимание: сердца все одинаковые. То есть акция спланирована. А теперь смотрите внимательно.
Съемка замедляется, фокус наводится на мужчину с неподвижным лицом и сосредоточенным взглядом, он смотрит перед собой, будто перемножает в уме многозначные числа. Его лицо оживает, на скулах напрягаются желваки, он отходит к разгромленному павильону, воровато озирается, лезет на крышу. Следующий кадр — съемка сверху. Глянув на дрона, мужчина выхватывает обрез и несколько раз стреляет по полицейским.
— Таких стрелков было десять, — комментирует Корн. — Все ушли, смешавшись с толпой. Надо полагать, у всех были силиконовые маски.
Полицейские открывают вялый ответный огонь. Над толпой прокатывается многоголосый вздох, перерастающий в визг, и тысячи людей бросаются врассыпную, скалясь, отшвыривая, топча друг друга.
Эйзер поджимает губы, чувствуя, как в душе зреет злость на непрофессионализм полицейских.
— Кто отдал приказ открыть ответный огонь?
— Никто. Стрелял один из полицейских, потом он покончил с собой. Но его выстрелов хватило, чтобы в давке погибло более ста человек. Думаю, не надо объяснять, что это обозлило рабочих еще больше.
Эйзер смотрит на девочку в белом, которая клеила сердце на щит, она спотыкается, падает, рыдает, пытаясь встать, но десятки ног припечатывают ее к земле, пока она не перестает двигаться.