— Что он говорил?

— Сначала благодарил. Потом, как ты и сказал, начал убеждать, что он лекарь. Что умеет лечить любые болезни, если духи позволят. Наши женщины обрадовались, у старухи Ульче дёсны кровоточили. Он дал ей какой-то порошок и сказал, чтобы растворила в воде и выпила. Она послушалась. Три дня спала, а на четвёртый и впрямь дёсна прошли.

— Что за порошок?

— Не знаю. Белый, сладковатый. Я потом нашёл остатки в яранге, понюхал и у меня голова закружилась. Шарах сказал, что это отрава. Что белый человек не лекарь, а убийца. Старухе Ульче просто повезло.

Я посмотрел на Шараха. Старик сидел с закрытыми глазами, но его губы шевелились, будто он что-то шептал про себя.

— А что ещё он показывал? — спросил я. — Кроме порошка?

Тынэ усмехнулся, покачал головой.

— Много чего. Умел зажигать огонь без спичек. Дул на трут, и трут вспыхивал. Я сам видел. Умел угадывать имена. Просто подходил к человеку и называл его. Умел исчезать из яранги. Закроешь глаза, откроешь, а его нет. Потом входил снаружи, говорил, что летал к духам.

— И вы верили?

— Женщины верили. Старики нет. Шарах сказал: «Это обман. Я видел, как он прятал спички в рукав. Я видел, как он перед входом расспрашивал детей, как кого зовут».

— И что вы сделали?

— Ничего. Он ушёл сам. Сказал, что мы дикари, что не понимаем его великой силы. Забрал с собой сушёной рыбы, нерпичьего жира и две собольи шкуры. Ушёл на север, к корякам.

— Когда это было?

— За месяц до Большой Воды.

То есть до землетрясения и той волны, что смыла полгорода. Я посмотрел на Гришку. Тот сидел мрачный и теребил ус.

— Значит, он жив, — сказал я. — И он у коряков.

— Или уже нет, — пожал плечами Тынэ. — Коряки народ суровый. Если он там кого-то отравит, его могут и убить. Или скормить собакам.

— Собаки не едят своих, — усмехнулся Гришка. — А это парень тот ещё пёс.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

В голове крутилась карта полуострова. Стойбище коряков Чавчу, на севере, днях в трёх-четырёх пути на собаках. Если Семирадский ушёл туда ещё до цунами, он мог затеряться среди кочевников. Или примкнуть к одному из родов. Или умереть от холода.

— Тынэ, ты можешь послать со мной брата? — спросил я. — Он знает дорогу, знает язык. А я буду говорить с Чавчу.

— Чавчу, умный вождь, — Тынэ покачал головой. — Он не поверит белому шаману. Он сам колдунов не любит. Тебе надо искать среди малых родов.

Шарах вдруг открыл глаза и что-то быстро заговорил на ительменском. Тынэ слушал, кивал, потом перевёл:

— Старейшина говорит: «Если белый шаман жив, он не у коряков. Он ушёл дальше. В горы. Там, где никто не живёт. Он прячется».