— Неужели за все эти века... ни у кого из Высших не рождались дети от рабынь? — я отвела взгляд в сторону, разглядывая ковер под ногами. — Вы ведь... ну... вы же спите с человеческими женщинами.

Рейздан рассмеялся, отчего по залу разнеслось мягкое эхо. Он оторвался от стеллажа и сделал еще один шаг ко мне, так что я ощутила тонкий запах его дорогих масел и морозного озона.

— Дело вовсе не в рабынях, Ами, — спокойно ответил он, и в его глазах промелькнул серьезный, холодный блеск. — То, о чем ты говоришь — это еще одно проклятие Этера, обрушившееся на нас после Великого раскола.

Я нахмурилась, возвращая свой взгляд к его глазам.

— Какое проклятие?

— До катастрофы всё было иначе, но после того, как единое небо разорвалось на части, природа Иверийцев изменилась навсегда, — Рейздан закинул руки в карманы брюк, и его голос стал глубже. — Во-первых, от союза Иверийца и человека никогда, ни при каких условиях не рождаются дети. Кровь Сводов просто выжигает человеческое семя, это биологически невозможно. Между нашими расами веками стояла стена.

Он наклонил голову, сканируя мое ошарашенно застывшее лицо.

— А во время Великого раскола изменилась и сама магия нашей крови. Осколки Сводов больше не способны смешиваться между собой. Если женщина-иверийка из Целестии разделит ложе с воином из Соляриса или Стигии, у них никогда не будет потомства. Наша кровь принимает и продолжает жизнь только внутри своего собственного Свода. Рождение ребенка возможно лишь тогда, когда оба родителя принадлежат к одному и тому же региону.

«Боги... Мы не просто аномалии, — в полном шоке подумала я, вцепившись пальцами в ткань платья. — Мы ходячий, невозможный кошмар для всего этого мира».

В моей голове вихрем крутились его слова. Если Иверийцы веками физически не могли иметь детей от людей, а магия Сводов намертво отторгала чужую кровь, то наше существование ломало все законы вселенной. Внутри меня, внутри Талии и внутри Митеи каким-то безумным образом не просто выжила кровь бессмертных — в нас сошлись, переплелись и ужились все три расколотых осколка Этера. Целестия, Солярис и Стигия. Мы были тройным, запретным парадоксом, который никогда не должен был появиться на свет.

Рейздан молча наблюдал за тем, как с моего лица стремительно сходит краска. Его карие глаза хищно сузились, фиксируя мою панику, и на его губах снова медленно поползла ленивая, обещающая усмешка кукловода, который заставил свою пешку замереть в глубоком ужасе.

— Значит, во мне три осколка, — тихо повторила я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя в груди всё клокотало.