— Много крови было?
— Хватало. Ты все твердил, что сам доедешь. Доехал, только лекарь потом тебя на лавку уложил и два дня вставать не давал.
Фрол усмехнулся.
— А Матвей ругался, что тебя проще связать, чем заставить лежать.
— Ругался, — отозвался тот. — Человеку живот распороли, а он лошадь требует седлать.
Судя по направлению рубца, удар пришелся вдоль брюшной стенки; полосни тот служилый чуть глубже, прежний хозяин этого тела мог до Торопца и не добраться. На правом плече тоже виднелся старый след, широкий и неровный, только расспрашивать обо всех отметинах подряд мне не хотелось.
Еремей вспомнил еще один случай.
— Под Коломной Осипа тогда стрелой зацепило, а у его кобылы ногу об воз рассекло. Вот тут Сухой совсем Осипа обидел.
Матвей засмеялся.
— Точно. Осип потом полгода ему это припоминал.
— А что случилось? — спросил я.
Еремей устроился пониже, где жар переносился легче.
— Осип лежит возле дороги со стрелой в бедре, орет на весь обоз. Кобыла рядом кровью исходит и на ногу почти не встает. Мы думали, ты к Осипу кинешься, а ты сперва к ней полез. Перетянул выше раны и тряпку наложил. Меня держать заставил. Осип с земли матерится: мол, совсем одурел, человек рядом лежит. А ты ему и говоришь: «Раз ругаться силы есть, минуту потерпишь. У кобылы кровь ручьем идет».
Фрол хохотнул:
— Осип после этого еще громче орать стал.
— Зато дождался, — сказал Еремей. — И кобылу довели. Потом ты уже ему смотрел раны.
История мне понравилась.
Фрол тем временем добрался до ковша и плеснул на камни столько воды, что дышать стало тяжело. Матвей прикрыл лицо ладонью.
— Фрол, меру знай. Нам еще отсюда своими ногами выходить.
— Так мыльня для того и топится.
— Ага. Шкуру-то свою здесь оставлять не надо.
Фрол поворчал и поставил на место ковш. Какое-то время мы просто мылись. Еремей растирал плечи щелоком, Матвей парил ноги. Я осторожно прошелся веником по спине и бокам, поберег обожженную ладонь. Наконец отмыл с себя гарь, к запаху которой за последние дни почти привык.
Когда сели передохнуть, Матвей заговорил про знакомого с другого конца Москвы.
— У Гришки Коптева мерина забрали под государеву службу. Рыжий такой, в теле. Хороший конь был, ходкий. Брат его весной собирался на нем пахать, своего коня у них на всю работу не хватает. Теперь либо у соседа просить, либо другого искать, а за хорошего коня нынче такую цену ломят, что Гришка только руками развел.
Еремей выжал воду из убруса и добавил:
— У моего шурина двое с обозом ушли. Осенью один конь вернулся на трех ногах, второго там оставили. Тоже теперь думают, чем весной землю поднимать.