— Говори.
— Он Ивана Ивановича самозванцем назвал. Перед князем, перед послами, перед чужими людьми. Потом за одежду схватил. Твоего сына, Государь. Меня при нем для чего поставили? Коня подвести я умею. А коли на него руку подняли, я и за него вступиться должен. Как никак опричник, хоть и бывший.
Слова прозвучали резко. Богдан чуть повернул голову, и я понял, что он ждет: сейчас поправлюсь, смягчу, попрошу простить дерзость. Но я смотрел на Государя.
— Самозванцем назвал, говоришь? — переспросил Грозный. — Так ты за одно слово человека жизни лишил?
— За слово ему князь Елецкий ответил бы. Я подошел, когда он царевича коснутья решил. Иван Иванович уйти хотел, а его за плечо схватили. Я должен был стоять да ждать, пока отпустит?
Государь резко подался вперед.
— Ты у меня спрашиваешь?
— Ответ держу, Государь.
Я поклонился, давая ему время услышать меня. Сердце билось часто, под рубахой выступил пот. Мне хотелось, чтобы царь услышал самое важное, даже если за это придется получить еще раз посохом.
— Твой сын пошатнулся. Ему с той головой еще раз упасть — до дому могли живым не довезти. Я и оттащил посланника.
Грозный побагровел. Он прижал ладонь к столу, потом медленно убрал ее на колено. Бельский опустил глаза. В комнате стало слышно, как дьяк обтирает перо о лоскут.
Я понимал, куда попал своими словами. О старой ране царевича здесь помнили все. Я сам стоял у его постели, когда государь приходил смотреть, переживет ли сын очередной приступ. Напомнить о той голове означало напомнить и о его руке с посохом.
Отступать теперь было поздно. Я мог бы заговорить о тесноте, толмаче, лавке, смягчить сказанное десятком подробностей. Вместо этого выпрямился и ждал следующего вопроса.
Грозный спросил:
— А посланник с чего моего сына за подменного счел?
— Слухи о смерти услышал. Говорил, что Иван Иванович от твоей руки погиб.
Бельский поднял взгляд на царя. Дьяк отложил перо. Я произнес только то, что передал толмач на съезде, однако здесь эти слова прозвучали иначе. Мне хотелось пить, аж во рту пересохло.
Государь долго смотрел на меня.
— И ты тем словам…
— Я живого царевича привез, — осмелился я перебить Государя. — Рядом с ним ехал, в дороге ему помогал. Елецкий его перед послами представил. Как же мне было чужие россказни за правду принять?
Грозный встал. Я успел заметить, как Богдан убрал руки за спину. Царь прошел вдоль стола, остановился возле дьяка, взглянул на разложенные листы. Я развернулся к нему всем телом, сохраняя расстояние.
— Значит, ты один сыну моему верный слуга, — сказал он. — Все прочие стояли, а Сухой заступился?