— Кто ближе стоял, тот и поспел, государь. Я возле него был.
Грозный обернулся. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я опустил глаза только тогда, когда он подошел ближе. Подставлять царю неподвижный вызывающий взгляд годилось разве что человеку, которому наскучило жить.
— Чего ж тогда о своей вине пишешь? — спросил он. — Раз всю службу исправно справил?
— Силы лишней приложил. Когда пальцы его разжал, мог на месте удержать. А я оттолкнул.
Это признание далось легко. Здесь мне было за что отвечать и нечего выдумывать. Царевича я защитил, Поссевино убил. Оба обстоятельства оставались со мной, как бы ловко их ни расположили в отписке.
Государь спросил, пытался ли я спасти раненого. Я ответил утвердительно. Когда он потребовал объяснить, отчего тогда тот умер, перед глазами опять оказалась печь и голова римского посланника у меня на коленях. Вспомнились волосы, прилипшие к ладони, открытый рот, лекарь, теснивший меня локтем.
— Ушиб тяжелый был, государь. Помогал, сколько умел. Спасти не смог.
Дьяк что-то отметил в записи. Я видел его руку и с неожиданной злостью подумал, как мало места понадобится для всего случившегося. Слабое дыхание, которое я ловил щекой, тяжелое чужое тело, люди вокруг — все это уместится в нескольких строках.
Грозный вернулся к столу. Мне показалось, что он смотрит на меня внимательнее, без той готовой уверенности, с которой спрашивал о приказе. Затем он обратился к Бельскому:
— Когда к сыну его приставлял, знал, что такой горячий?
— Сухой на службе скор, государь. Прежде на него полагался.
— Вижу, что скор. Остановиться бы еще умел.
Я молчал. Богдану тоже хватило благоразумия воздержаться от ответа. Государь велел дьяку отдельно прочитать свидетельство Ивана и сопоставить его с записью толмача. Прежде чем меня увели, снова позвал по имени.
— Ты милости моей просить собирался?
— Собирался, Государь. Прошу жизнь сохранить и к царевичу вернуть.
Он задержал на мне взгляд, затем махнул караульному. Я вышел в сени и только там позволил себе опереться ладонью о стену. Рука оставила влажный след на темном дереве.
А нервишки-то шалят, Арс.
В клетушку меня вернули к полудню. Я выпил воды, сел на лавку и обнаружил, что страшно голоден. Караульный, которого звали Гаврилой, принес хлеб и миску каши. Я съел все, выскреб ложкой прилипшие к дереву зерна и попросил добавки. Гаврила посмотрел с некоторым уважением.
После разговора ждать было тяжело. Я перебирал свои слова и находил десяток мест, где следовало выразиться мягче что ли. Особенно там, где спросил царя, на что мне надлежало смотреть. Он мог счесть это дерзостью, мог решить, что слуга слишком много о себе возомнил. И все же при новой встрече я сказал бы примерно то же самое. Разница была бы разве что в тоне.