Через некоторое время явился Бельский. Внутрь заходить не стал, остановился на пороге.
— Записи сверили. Сын государев твою речь подтверждает, толмач тоже. Прямого умысла за тобой пока никто доказать не может. Только этим свою вину с себя не скидывай.
— Я и не скидываю. О выдаче велено что-то?
— Оставить тебя здесь. Государь сам решит. Иноземцам он тебя не даст.
Я спросил, очень ли разгневан царь. Богдан взглянул так, что мне захотелось взять вопрос обратно.
— У Государя и война, и жалоба на руках. Сына его самозванцем обзывают, Елецкому на каждый твой шаг ответ давать. А ты Государя еще и поучать вздумал.
— Я о службе говорил.
— Вот на том и стой. Остальное Государь сам рассудит.
Он ушел, оставив меня с хорошей вестью и вполне заслуженным выговором. Я походил по клетушке, затем устроился у двери, оттуда лучше слышно было происходившее в избе. Хотелось уловить хоть что-то полезное, пока моя жизнь зависела от разговоров за стеной.
Ближе к вечеру я услышал Аксинью. Сначала решил, что ошибся: голос был тихий, с той ласковой просительной интонацией, которую она при мне редко употребляла.
— Гаврила Иванович, рубаху я сама ему передам. Погляди сперва, коли велено. Тут швы все наружу, прятать в них нечего.
— Передать передам. Тебе сюда ходить незачем.
— Да я на пороге постою. Мне Елене Ивановне ответ нести, как он, жив ли, здоров ли. С чужих слов что скажу? Она о муже своем тревожится, об его людях тоже. Позволь взглянуть, родимый, я долго тебя не задержу.
Гаврила что-то проворчал, зашуршал тканью. Я поднялся. Через щель было видно, как Аксинья развернула перед ним рубаху, а потом подала узелок поменьше.
— Тут пироги. Один возьми, с грибами. Тетка моя напекла, еще теплые. У тебя самого с утра крошки во рту, поди, не было.
— Было, было, — отозвался караульный, однако голос у него заметно смягчился.
Он открыл дверь и встал сбоку. Аксинья придержала юбки, переступила порог и увидела меня. Улыбка, приготовленная для Гаврилы, исчезла. Она быстро оглядела мое лицо, шею, руки.
— Цел?
— Цел. Ты как сюда попала?
— О тебе вчера узнали. Я к Богдановым людям пошла, потом сюда.
Гаврила напомнил, что разговор дозволен ненадолго, и отошел к столу. Дверь оставил открытой. Аксинья положила рубаху на лавку, поправила на мне ворот и вдруг провела пальцем по потертости возле запястья. Я хотел прикрыть ее ладонь своей, она отдернула руку.
— Крепко вязали?
— В дороге так полагалось. Ты лучше садись.
Она присела на самый край лавки. Щеки у нее разрумянились с мороза, у виска выбилась прядь. Я почти физически ощутил, насколько она здесь лишняя: в этой затхлой комнате, под присмотром караульного, рядом с человеком, чья судьба висела на ниточке. Хотелось придвинуть ее к себе, обнять. Гормоны, однако, играют в этом теле.