— Это наглое издевательство, — шипел Артем. — Они совершенно потеряли чувство меры!

— Всего лишь красивый проигрыш, — не согласился я. — Нам ведь что сказали? Экзамены обязательно примут, но позже. И зачислят по ним на дополнительные места, созданные в качестве компенсации.

— А нельзя было просто увеличить количество вступительных мест?

— Кто ж им тогда гарантирует, что поступят те, кто должен, по их мнению, поступить? — пожал я плечами. — Вот как только нужные детки окажутся на факультете, поступив красиво и своим умом, нас зачислят сверху.

— Я это так просто не оставлю, — сжал он кулаки.

— Так пошли сдавать французский? — пожал я плечами.

Взгляд Артема приобрел невероятную задумчивость, а затем словно осветился изнутри довольством и предвкушением.

— А и действительно… На пять я его, конечно, не знаю… Нам ведь всего выше шестидесяти баллов надо? — хрустнул он костяшками пальцев, разминая ладони, словно перед дракой.

Не могли же пройти бесследно его занятия с наставником и наши факультативы французского.

— Oui, mon ami[1] . Тебе шестьдесят даже с запасом хватит.

За четыре предыдущих экзамена у него набралось триста семьдесят два балла, что давало фантастическое среднее — девяносто три. Если исходить из необходимых восьмидесяти проходных, даже крепкий трояк здесь являлся гарантией успеха. Но кто же сможет набрать даже такую оценку на совершенно, казалось бы, незнакомом языке? На то и был расчет.

В общем, на экзамене нас отчего-то тоже не ждали. Даже бланки — и те пришлось незаметно изымать из общей стопки, отвлекая внимание яростными воплями Артема, демонстрирующего трепетную любовь к знаниям на трех с половиной языках. В итоге бланков не хватило двум графьям, но у тех — папы, мамы, группа поддержки… и уж для них бланки как-то нашлись.

Физика так вообще прошла без малейшей заминки — последний экзамен, и университет, словно охотник, пославший до того последний выстрел дроби в убегающую дичь, дал нам сдать спокойно.

Уже на выходе из здания, после того, как отдал работу, обратил внимание на странное оживление со стороны парковки.

Подошел ближе и увидел Нику, медленно бредущую в окружении городовых, удивительно мягко уговаривающих ее остановиться. В руке девушки по-прежнему был злополучный чемодан. А на чемодане снизу — здоровенный кусок металлического листа, весьма напоминающего напольное покрытие вагона, промятое и выдранное с корнем. Лист при каждом шаге скрежетал об асфальт, но Ника продолжала мерно двигаться к университету. Пока не заметила мой взгляд. Постояла так с десяток секунд, с совершенно нечитаемой эмоцией, покачала головой и, отпустив ручку чемодана, дала усадить себя в полицейское авто.