Олень оказался хорош, килограмм на восемьдесят. Свежевать не стали, на приметном месте у оврага грязь разводить. Решили в лунку обескровить, да подвязав за ноги на жердине дотащить в лагерь. Убитую рысь Савелий также подвязал за лапы и перекинул через плечо.

— Как в лагерь придем, — наставлял я Савелия, — ты тушу возьми. Собери всех нянек, разделайте оленя. Нам с Черноруком да дворовым вырезки отложите, а остальное себе. Новобранцы, небось, уж стонут от гречки да квашеной капусты, вот и дайте пополнению косточки поглодать.

— Молодняк ропщут, что скрывать. Один вон из черемисов, на няньку Фому с кулаками бросился, да куда там. Фома боярский отпрыск, руками подкову рвет, а тут черемис, недокормыш…

— Вы там полегче, — пригрозил я. — Шибко руки не распускайте. Если кого и наказываете, то аккуратно, чтоб без переломов, и выбитых зубов. А то вам, дурням, только дай волю.

— Что ты батюшка! — Мы с ними как с детками малыми. Когда на собственной шкуре все попробуешь, другому в том же деле зла желать не станешь. Мы конечно строги, дело блюдем, но чтоб вот так без нужды лютовать, это ни-ни. А вот за олешка вам спасибо, мы то сами тоже не жируем. С пополнением за одним столом харчеваться садимся. Редко когда кто из караульных копченой курочкой угостит, или денщик хозяйский от вашего стола медку пожалует. Мы прежде, что надо, так на ярмарку ходили торговать. До Пронска через горельник да по вдоль болотца полдня ходу. А как ты батюшка у нас осел, хорониться стал, так с тех пор до семей нам не дозволено, чтоб слово лишнего не ляпнуть, как бы кто ни прознал.

— Не беда, скоро отпустят всех по семьям, только вы тоже, языки не распускайте. Незачем родне знать подробности.

— Я, батюшка, — пробасил стрелок, поправив тяжелую жердь с тушей на плече, — в моем селище единый кормилец. До того, как меня тебе во служение не отдали, боярин наш брал что только его людишки уволочь могли, епископ приходил с дружиной, последнее уносили. А как только дали мне стрелецкий знак, так я его тут же в печи нагрел да к воротам как тавро приложил. С тех пор на наши дворы редко кто из боярских захаживает. А чернецы те и вовсе носа не кажут.

— Ты же туляк, верно знаю?

— Верно.

— И что бояре тульские? Когда прознали, что ты в моей стрелецкой гвардии?

— Меня то одного, случись что и конем потопчут, кто я им? У самих дружины небось не голь. Да только давненько уж ходит слух, дескать кто стрелка Коваря заобидит, или семью его или двор опорожнит, тому расплата лютая. Явятся к тому в сени все стрелки, да спросят за обиды. Думают, да вот даже в моем селище, что на крови мы здесь в стрелецком чине братаемся.