Я разглядывал людей. За столько недель, проведенных на болоте, в полном одиночестве, я успел отвыкнуть от большого скопления народу. Чувствовал себя неуютно и скованно. В какой-то момент средь толпы, на противоположной стороне улицы, я заметил Ярославну. Уже давно искал ее взглядом и, наконец, увидел, она как и прочие с любопытством смотрела на плененных и о чем-то тихо беседовала со стоящими рядом женщинами. Я ждал, знал, что рано или поздно ей скажут и обо мне.

В этот момент, я подумал о том, что если она сразу же начнет искать меня в толпе, то это станет неким сигналом, поводом думать, что я ей все же не безразличен и между нами есть некоторая симпатия. На большее, я пока не рассчитывал. Здешние обычаи и правила, особенно по отношению к женщинам, по большей части, оставались для меня неизвестными, те скабрезные шуточки и обычное бахвальство, что позволяли себе мужики, в расчет брать не стоило. В первую очередь потому, что я еще не целиком понимал язык, и все сказанное доходило не сразу, да и разговоры о таких вещах я не вел, просто не с кем было.

В какой-то момент, Ярославна испуганно отпрянула от говорящей с ней женщины и тут же подняла взгляд.

Мы увидели друг друга лишь на мгновение, на пару секунд, и этого мне показалось достаточно, для того чтобы как в открытой книге прочесть всю гамму эмоций, которые она испытала в это короткое мгновение. Испуг и беспокойство, тревога и радость, смущение и застенчивость отразились в этом взгляде, рассказывая мне о многом. Она опустила глаза, даже отвернулась в пол-оборота, заметно покраснев, а я просто не мог оторвать от нее взор. Никогда со мной, ничего подобного, не случалось. В это мгновение не существовало ни времени, ни пространства, ни прошлого, ни будущего. Я даже не понимал, где нахожусь, и что должен делать. Ради одного этого мгновения проделал весь долгий путь и ни секунды не жалею об этом.

По спине ударили. Не сильно, я бы сказал даже робко, словно бы только для того чтобы привлечь мое внимание.

— Проклятье! На весь твой поганый род! На всю твою гнилую половецкую кровь! На мерзкие чресла твои!

Вся существующая реальность щелкнула, словно исполинским кнутом, тугим железным капканом саданула по сердцу. Кровь вспенилась от ярости, вскипела от гнева в тот момент, когда я повернулся и, сдерживая невероятную накатившую дрожь, посмотрел на тощего священника, стоящего у меня за спиной. В одной руке он держал посох, которым и приложил меня по спине, в другой держал довольно свежую волчью шкуру. Народ, окружавший нас до этого, в страхе расступился, отпрянул, образуя как бы свободную площадку для нас двоих.