Русло реки петляло причудливыми завитками, уходило в сторону ложными протоками, замерзшими заводями. Я продирался сквозь метель, ориентируясь только на твердую поверхность льда, но как долго могло это продолжаться? Час, два? Как бы быстро и энергично не двигался, усталость брала свое, я начинал замерзать, лицо и руки уже онемели, ноги стали влажными. Снежная крупа наметалась под капюшон, сыпалась за ворот, проникала в швы и щели. Нужна была остановка, привал. Если буду упорствовать и переть сквозь метель — могу заблудиться. Нет смысла пороть горячку. Я уже давно ушел из города и могу расслабиться, собраться с мыслями.

Левый берег реки, тот на котором и должен находиться мой островок был все еще пустынный и пологий, тянулся заснеженными полями, а вот на правом берегу, обрывистом крутом деревья росли густо. На этой стороне я прежде не бывал. Уверенно решив, что буду искать место для ночной стоянки я стал прижиматься к правому берегу ища возможность подняться наверх. Пришлось пройти еще метров пятьсот, прежде чем я увидел завалившийся, прогнивший тесаный поручень, который тянулся на глиняный уступ. В первый момент я даже не сообразил, что происходит, просто порадовался тому, что наконец-то нашел удобное, кем-то заботливо обустроенное место, где можно вскарабкаться. Лишь минутой позже, когда сбрасывал ногой снег в поисках ступеней, понял, что это явный признак обжитой местности. Деревня, или лесная хижина. Чей-то охотничий домик или тропинка к зимнему омшанику.

Поднявшись наверх, стал по возможности осматриваться. Деревья здесь росли довольно густо, сугробов намело высоких, так что двигаться был вынужден с трудом. Ни следов, ни тропинки, только заметная просека. Я старался разглядеть хоть крохотный отблеск огонька, почувствовать запах человеческого жилища, услышать лай собак. Но ничего подобного не наблюдалось. Тишина, только ветер завывает в высоких соснах, да бросает в лицо щедрые пригоршни колючего снега. Я стал продираться сквозь сугробы и переметы, держась той просеки, что успел заметить. Уже темнело, снег валил стеной, идти приходилось почти наощупь. Среди деревьев снег казался не такой глубокий, и я уже готов был искать удобную низину, чтобы устроиться и развести огонь. Ноги промокли, войлочная обувь стала рыхлой, раскисла, и мороз пощипывал, причем совсем не шуточно. Ситуация выходила из-под контроля, я нервничал. Но ведь не бывает же так, что есть оборудованный спуск с берега, а рядом ни деревеньки, ни сторожки.

Нога провалилась глубоко в снег, будто в проталину, которых в лесу можно встретить много, я поспешил завалиться на бок, чтобы удержаться и не рухнуть с головой, но плечо уперлось в твердый настил. Я стал ощупывать поверхность, с удивлением понимая, что это ни что иное как крыша дома, покрытая осиновой дранкой. В деревне, где жил дед Еремей все крыши были сделаны из такой деревянной черепицы. Высоченный сугроб что намело с одной стороны дома не позволил мне сразу разглядеть эту постройку. С подветренной части снега оказалось не много, и поэтому я легко угадал жерди загона, ворота, высокие стебли высохшей крапивы, торчащие из снега. Даже на душе легче стало. Это оказалась деревенька, очень похожая на ту в которую я по неосторожности сунулся в первый день. Стояло всего три дома. Ни одного следа, ни одного намека на человеческое присутствие. Как и все постройки в этом времени, дома довольно добротные, хорошо сделанные, но напрочь лишенные окон. Вместо окон строители изб делали такие прорези в верхних венцах, почти под самой крышей, которые большей частью служили отдушинами. При необходимости такие прорези легко закрывались деревянной вставкой.