И я плакала. Только в себя. Разве можно позволить видеть слезы человеку, растоптавшему все, во что я верила? Да ни за что. Я не доставила такой радости проклятому эгоисту, которого забыть, наверное, не смогу. Да, мать права. Я наивная глупая дура. Сама виновата. Сама и буду жить с этой дырой в дурацком своем сердце.

— Детынька, помоги мне, пожалуйста,— продребезжал над моей головой старушечий голос. И слава богу, иначе я бы свалилась в такую бездну, из которой выбраться нереально.— Никак не могу застегнуть этот гадский ридикюль. Криворукие их делают. То ли дело наши сумки, от «Большевички», например. На века ведь шили. А эти «Фигуччи— хренуччи» — фуфло.

Я уставилась на бабульку, похожую на яркую райскую птичку, разодетую в меха, как на волшебную Госпожу Метелицу. И только теперь обратила внимание, что зажала в своих пальцах соску Лики. Откуда она тут взялась? Наверное, в сумке лежала, а я...

— Так поможете?

— Конечно,— мой шепот бабулю удивил. Она тряхнула разноцветными кудрями. И посмотрела мне прямо в глаза.

— Понятно. Я не по адресу. Тебе самой помогать нужно, похоже. Ну...

— Что ну? — выдохнула я, не зная, что мне делать. Не рассказывать же первой встречно тетке, что я дура. Что отдала свою девственность грубому хаму, потому что сама этого желала как мартовская кошка. Или то, что у меня отобрали чужого ребенка, без которого я не представляю жизни. А может...

И я вывалила все, что было у меня на душе. Очнулась, осознав, что плачу навзрыд. Но стало легче.

-Нет, не ты дура то,— крякнула бабушка-райская птичка.— А он козел. Рогатый и трусливый. Сынок у меня такой же был. Карабкался, карабкался, бизнес строил. А потом бац, а ему уже сракулетие справлять пора. И бабы все вокруг не его любят, а деньги. Ни семьи, ни любви. Жопа, короче. Огромная такая, с колесо от телеги. Меня вон по курортам мотает. Мне надо оно? Я бы кефир пила дома, да сериалы смотрела с большим удовольствием, чем в по отелям шляться. Но ведь, поди докажи этому остолопу то. А куда, говорит, деньги еще девать? Начал благотворительностью заниматься. Это хорошо, значит есть сердце то у ребенка моего. Но я боялась, как бы баком не свистнул от одиночества. На работе женат был. Говорил, эгоист я махровый, мать. Никто мне не нужен. Есть мне кого любить, себя например. А потом бац... Там мальчик был больной, ему фонд моего сына оплачивал лечение. Мать одиночка, все продала, чтобы пацаненка вытащить. Он как ее увидел, сказал не отпущу, хотя девка то оказалась с принципами. Жизнь ему не хотела портить, гнала как прокаженного. Не хотела, значит, обузой быть да ребенка своего на шею вешать. Ну и... Теперь у меня сноха есть, и внук, практически здоровый, кстати. И скоро еще внучка появится. И куда эгоизм его исчез, а? А представь, что бы было, послушайся он тогда эту окаянную, — с любовью в голосе сказала разноцветная бабуля.— Кто-то один должен быть умным, девочка. Умным, настоящим и любящим. Эгоизм — туфта полная. И не ты должна была от него учиться этой тупости... Ну, ты понимаешь. Слушай, рейс объявили. Давай, ноги в руки и пойдем. А то опоздаем. Или, может, ты передумала лететь то? Работа ж не волк, проборвать всегда стоит... — прищурилась пожилая дама хитро.