* * *

Мы ехали всю ночь.

В четыре утра стали слышны первые раскаты далекой канонады, а небо на горизонте окрасилось всполохами взрывов. Для меня эта музыка войны была вполне привычной, но остальные занервничали. Спать уже никто не пытался, а в салоне автобуса повисло напряжение. Люди переговаривались шепотом, словно враг мог услышать их с такого расстояния и навести свои орудия по этим звукам.

Сержант Дювалл приблизился к нашему ряду и хлопнул меня ладонью по плечу. Ладонь у него была довольно тяжелая.

— Нам нужно поговорить, солдат.

— Так точно, сержант, — мы отошли в заднюю часть автобуса, туда, где место сидений занимали сваленные на пол тюки и коробки.

— Как тебя зовут, воин?

— Франсуа, сержант.

— Ты очень спокоен, Франсуа, — сказал он. — И ты слушаешь мои рассказы с таким видом, будто все это уже знаешь и тебе это неинтересно. Из этого можно сделать два вывода. Либо ты в ступоре, совершенно оторван от жизни и безразличен к тому, что происходит, либо ты уже воевал. Какой вывод правильный? Или я ошибся и возможен какой-то третий вариант?

— Я уже воевал, сержант.

— Где?

— В Европе, в рядах сопротивления.

— До нас последнее время доходит немного новостей из Европы, — сказал он. — И как дела у тамошнего вашего сопротивления?

— Неважные, сержант, — сказал я.

— Как бы там ни было, война на том участке фронта, куда мы выдвигаемся, непохожа на то, что ты мог видеть раньше, — сказал он. — У них есть превосходство, огромное, но пока что не подавляющее. Способности одержимых там не работают, и узкоглазым приходится действовать по старинке, а по старинке получается у них плохо. Поэтому мы до сих пор стоим.

Похоже, мы добрались до самого любопытного, и я очень хотел, чтобы он продолжал. Но мне было непонятно, почему он решил рассказать об этом именно сейчас и именно мне.

Хотя, насчет того, почему именно мне, я, кажется, догадывался.

— Почему же так вышло, сержант? — спросил я.

— Об этом тебе знать не надо, — сказал он. Черт побери, а я ведь знал, что так будет. Что он доведет до меня лишь ограниченную информацию, в части, меня касающейся, а остальное — это не моего ума дело. — Все, что тебе надо знать — у них есть численное преимущество. Пушки, самолеты, беспилотники, пехота — у них всего этого больше. Наше преимущество лишь в том, что они успешно забыли, как всем этим эффективно пользоваться, а мы — нет. В бою все зависит от слаженности, от выполнения приказов командира, от того, не дрогнет ли твой сосед и не побежит ли он, оставляя позицию.

— Со всем уважением, сержант, но зачем вы мне все это рассказываете?