— Что снилось?
— А-а-а, — отмахнулся Скопин, — сны рассказывать бессмысленно.
А сам вдруг задумался: «Ведь действительно — совершенно бессмысленно рассказывать кому-либо свои сны. В лучшем случае будешь недослышанным. Это для тебя лично сновидение оставило значимые впечатления в подкорке головного мозга, ты его пережил, а для слушателей — это всего лишь сон, нереальность, да ещё и чужая. Тем более что сон никогда не удастся пересказать так, как он привиделся. А дальше после пробуждения с каждой секундой яви теряется ощущение причастности к тому субъективному восприятию образов. А вскоре и вовсе забывается».
Хотел то же самое — вслух терпеливо молчащему командиру, но понял, что так связно уже не изложит. Поэтому отделался коротким:
— Какой толк.
— Ну-ну, — хмыкнул Терентьев, сделав свои выводы: — Эро-отика!
— Если бы… — Но рассказывать не хотелось. Чувствовал: «Что-то не так. Или наоборот — слишком „так“. Не хватало ещё выглядеть, как ильф-петровский персонаж с её „Эпполэ-эт, сегодня я видела дурной сон“».
Потому перевёл тему, расстегнув последние пуговицы на больничной робе:
— Ты смотри, а припекает. Даже океан слегка пари́т.
— Ты бы ещё зимний тельник поддел…
— Долго ещё тут будем?
— Полчаса. За это время Р-3 уйдёт за радиогоризонт. Снова нарисуется через два. Скорость он держит меньше патрульной… примерно триста.
— Горючку экономит?
— Скорей всего. Наверняка и на двух движках идёт.
И снова старпома кидает по теме:
— Это ж сколько мы на полном ходу пёрли? Движки «стружку» не погнали?
— Да ладно тебе… — с неуловимым укором протянул Терентьев, — техника старая, но крепкая, проверенная.
Однако после небольшой паузы счёл нужным уточнить:
— Давал я соответствующую команду на дивизион движения. Всё нормально.
И Скопин, наконец, выдавил из себя то, гнетущее, сидящее занозой в (или на) совести, елозившее головой по подушке перед и во время сна:
— А ведь мы могли уйти. Сразу. Не втягиваясь в заваруху с «Конкерором». И не было бы жертв.
— Да, — отстранённо согласился командир, также рубя фразами, — а может, и нет. Или ещё чего хуже. Было бы.
— Моя вина…
— И тут спорить не стану, но… — Терентьев достал из кармана листы с допросом цэрэушника. — Ознакомься.
Старпом, нахмурив лоб, вчитался. Закончив, единственное, что мог сказать:
— Во накрутили!
— Ага. Так что и моя вина — как командира в целом, в частности да и вообще… Бросишь тут с вами, — Терентьев достал сигарету. Нервно чиркал зажигалкой, закурил, буквально в две затяжки. Потом так же резко затушил. — Так что не думаю, что всё настолько однозначно и просто… чтобы провалиться в прошлое, на траверзе военного конфликта и выйти сухими из воды, да не замаранными в крови… или в чём похуже.