Сталин молча протянул ладонь. Власик вложил перстень. Вождь неторопливо повертел его в пальцах, прищурился, разглядывая чеканку. В его тёмных, тяжёлых глазах мелькнула тень — не удивления, а глубокого, личного узнавания. Он знал этот язык. Он знал этот вес. В его собственной юности, в батумских подворотнях и на сибирских этапах, такие перстни решали куда больше, чем партийные билеты.

— Тяжёлый, — сухо констатировал Коба, и в его голосе проскользнули знакомые всем троим кавказские нотки. — Роза без шипов. Значит, признали своим, но на «корону» не претендуют. Мирно.

Он хмыкнул, глядя на Берию, у которого от напряжения и смеха уже слегка съехало набок пенсне:

— Лаврентий, а ты всё говоришь, что у нас в стране анархия. Вот она, настоящая, стихийная самоорганизация. Мои чекисты с ворами в законе за одним столом сидят. Красота!

Берия не выдержал и фыркнул, утирая платком глаза:

— Ой, не могу… Николай Сидорович, представь, как бы это выглядело в рапорте! «Начальник Главного управления охраны получил инвестицию от криминального элемента в виде ювелирного изделия». У меня бы от такого рапорта инфаркт случился!

— Ладно, Лаврентий, не каркай, — Сталин резко сжал перстень в кулаке, разжал и протянул мне. — Бери, Володя. Носи. В Дортмунде пригодится. Там тоже свои «авторитеты» водятся, и не только в спорте. Чужая тень — лучшая страховка от случайных неприятностей. А воровской закон — он и в Европе воровской закон. Раз дали, слово — держат. И да, надо уважить людей… — задорно ухмыльнулся.

Я взял перстень. Металл был холодным и непривычно тяжёлым. Я молча кивнул, понимая: это не просто сувенир. Это пропуск в теневую сеть, которая работает быстрее любой контрразведки. Я сжал его в ладони и убрал в карман.

— Ладно, урки — это одно, — Власик поправил дужку очков, возвращаясь к деловому тону. — А вот от Союза композиторов приходили. Они же к Хозяину жаловаться хотели идти, что он свой «Нотр-Дам» без визы худсовета спел! А потом послушали запись — и сами в очередь встали, просят дать им партитуры.

В общем, никакого серьёзного государственного разговора у нас в этот вечер так и не получилось. Высшая, самая грозная и суровая публика империи вела себя сейчас абсолютно несерьёзно, как компания мальчишек после хорошего матча. Видя, что я их похмельного веселья решительно не разделяю и сижу с миной унылого сфинкса, Сталин в конце концов добродушно махнул на меня рукой:

— Ладно, Лаврентий, Сидорович, хорош парня изводить. Иди отдыхать, товарищ Володя, набирайся сил. Твоя комната готова.

И я с огромным облегчением покинул кабинет, понимая, что суровый разбор реформ и заговоров Хрущёва вожди просто решили отложить на завтра, дав моему подростковому организму окончательно прийти в себя после ураганного ресторанного дебюта.