— Спасибо, Лена, — сказал я. — Можешь отойти. Ты только что спасла ей мозг.
Ордынская кивнула. Стянула перчатки, отступила на шаг и привалилась к стене. Семён, стоявший рядом, подхватил её под локоть. Она не отстранилась.
— Промывание, — скомандовал я, возвращаясь к работе. — Тёплый физраствор, триста миллилитров. Заливаем полость предсердия, аспирируем, повторяем. Три цикла. Ни одной крошки остаться не должно.
Тарасов подавал раствор, я заливал, аспирировал, заливал снова. Прозрачная жидкость затекала в предсердие, омывала стенки, гладкий эндокард, створки митрального клапана, хорды, и возвращалась в аспиратор — чистая, без единого мутного хлопка, без единой крошки. Раз. Два. Три. Чисто.
Я заглянул в предсердие. Пусто. Стенки розоватые, гладкие. В центре перегородки — аккуратный квадратный дефект, сантиметр на сантиметр, с ровными краями. Там, где ещё полчаса назад крепилась ножка миксомы, теперь было окно, через которое виднелась задняя стенка правого предсердия. Дырка в стене. Я сейчас её закрою.
Ушивание дефекта. Проленовая нить 4−0 на атравматичной игле. Непрерывный обвивной шов по периметру, стягивающий края. Перегородка тонкая, но при аккуратном шитье, с захватом полной толщины и без натяжения, держит надёжно. Двенадцать стежков. Затяжка. Проверка: герметично. Ни одной капли через линию шва.
Затем, ушивание стенки предсердия. Тот же проленовый шов, непрерывный, герметичный. Стенка сомкнулась, и камера сердца снова стала целой, замкнутой, готовой к работе.
Из угла операционной раздался голос Кормилина. Негромкий, с ноткой чего-то, что я определил бы как сдержанное восхищение, если бы Кормилин был человеком, склонным к восхищению. Но он был перфузиологом, а перфузиологи не восхищаются. Они констатируют.
— Эффектно, — сказал он, глядя на меня поверх съехавших на кончик носа очков. — В Москве так не умеют. Биокинетик в операционной. Я читал об этом в журналах, но считал красивой теорией. А вы, значит, практикуете. Хм.
Он помолчал. Поправил очки.
— Могу я получить контакт вашей коллеги? — добавил он. — Чисто профессиональный интерес. Такая точность биокинетического поля в кардиохирургии… Институт Бакулева оторвёт с руками.
— Руки при ней останутся, — ответил я. — Насчет контакта подумаю.
Кормилин чуть улыбнулся.
— Время на АИК — пятьдесят одна минута, — доложил он, возвращаясь к приборам. — Опухоль извлечена, предсердие ушито. Готовы к согреванию и запуску?
— Готовы, — подтвердил я. — Согреваем.
Глава 13
Согревание — процесс медленный и необратимый. Кормилин плавно поднимал температуру крови в контуре, градус за градусом, и тело Миланы, охлаждённое до тридцати двух градусов для защиты мозга и органов, начинало оживать. Пальцы на руках, до этого восково-бледные и холодные, порозовели. Губы из серых стали бледно-розовыми. Кожа на лице потеплела.