К шкафу.
К щели между задней стенкой шкафа и потолочной лепниной.
Глава 6
Монитор кричал. Тонкий, непрерывный, сверлящий писк прямой линии — звук, который каждый реаниматолог слышит в кошмарах и от которого просыпается в холодном поту. Этот звук означает одно: электрическая активность сердца равна нулю. Не фибрилляция, не тахикардия, не блокада — ноль. Тишина на экране. Смерть в цифровом формате.
Семён работал. Его руки ходили поршнем над грудиной Миланы с механической точностью, которая стоила ему всех сил.
Раз-два-три-четыре-пять.
Глубина пять сантиметров, темп сто двадцать. Не быстрее — иначе сердце не успеет наполниться. Не медленнее — иначе кровоток упадёт ниже критического минимума. Лицо у него было багровым, пот стекал по вискам и капал на одежду Миланы, и я видел, как дрожат его плечи от усталости, но ритм — ритм он держал.
Адреналин. Миллиграмм уже в вене, но сердце молчит. Нужен второй. По протоколу — через три-пять минут. Сколько прошло? Секунды размазались, как акварель по мокрой бумаге. Минута? Полторы?
Я стоял над реанимационной тележкой, и пальцы мои вскрывали ампулу. Стекло хрустнуло, прозрачная жидкость плеснула в шприц. Руки работали на автомате — годы опыта за два воплощения вколочены в мышечную память так, что они способны набрать адреналин, даже если мозг отключится.
— Адреналин, кубик, в вену! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим. Хриплым, рваным, как лай раненой собаки. — Второй болюс!
Шприц вошёл в порт катетера. Поршень двинулся. Прозрачная жидкость — один миллиграмм эпинефрина, один миллилитр разведения один к десяти тысячам — устремилась в венозное русло, туда, где её подхватит искусственный кровоток, создаваемый руками Семёна, и донесёт до неподвижного сердца.
Работай. Заставь эту чёртову мышцу сокращаться. Заведи мотор.
Дверь палаты грохнула о стену с такой силой, что, казалось, штукатурка посыпалась с косяка.
Тарасов. Он влетел в палату как снаряд — широкоплечий, тяжёлый, с выражением лица, которое я видел у него только дважды, и оба раза это заканчивалось тем, что кто-то выживал вопреки всем прогнозам.
Ноздри раздуты, челюсть выдвинута вперёд, глаза — два прицела, сканирующих обстановку с той мгновенной точностью, которая приходит только с годами полевой хирургии, когда у тебя есть три секунды, чтобы понять, кто умирает, от чего, и что ты можешь с этим сделать.
Три секунды ему не понадобились. Хватило одной.
Девушка на полу. Семён на компрессиях. Монитор — прямая линия. Дефибриллятор — разряжен. Шприцы на тележке.
Тарасов не задал ни одного вопроса. Ни «что случилось», ни «как давно», ни «сколько разрядов» — ничего. Он просто шагнул к изголовью, упал на колени и схватил мешок Амбу с тележки одним движением, как хватают оружие в бою.