Я остановил кресло перед дверью.
— Разумовский, — голос Грача был хриплым, сдавленным, как будто кто-то стянул ему горло невидимым жгутом. — Что за этой дверью?
Я не ответил. Потянулся к ручке, толкнул дверь и вкатил кресло внутрь.
Светлая палата. Одноместная, просторная, с большим окном, за которым кружил снег. На подоконнике — стакан с водой и букет из засушенных полевых цветов.
Рядом с кроватью, в кресле для посетителей, сидел мужчина. Игорь Степанович Шаповалов.
Рядом с ним, спиной к нам стояла худощавая женщина, Алёна Шаповалова. Она проверяла хозяйтвенную сумку, доверху набитую вещами.
А на полу, у ног кровати, на расстеленном больничном одеяле, сидел мальчик. Мишка. Шесть лет. Сосредоточенно строил башню из пустых коробок от лекарств, сопя от усилия и периодически подпирая конструкцию пластиковым стаканчиком.
Звук открывшейся двери, заставил всех троих повернуть головы.
Она узнала его. Мать узнала сына, которого не видела десять лет, исхудавшего, постаревшего, сидящего в инвалидном кресле в больничных штанах, с лицом, на котором была написана такая мука, которую ни один аммиак не мог бы объяснить.
Грач замер.
Его руки на подлокотниках побелели до синевы. Спина окаменела.
Он смотрел на мать, на отца, на мальчика на полу.
Глава 3
Время остановилось.
Так бывает.
Есть моменты, когда секунда растягивается до размеров вечности, и ты стоишь внутри этой вечности, как муха в янтаре, и видишь всё с невыносимой, хирургической ясностью: каждую деталь, каждый штрих, каждую морщинку на лице, каждую пылинку в луче зимнего солнца.
Мишка увидел первым. Вернее, увидел кресло-каталку, потому что шестилетних мальчиков в первую очередь интересуют предметы с колёсами, а уже потом — люди, которые в них сидят. Он оторвался от своей башни из коробок, поднял голову, и его круглые глаза, чистые и любопытные, уставились на Грача с тем бесхитростным интересом, который бывает только у детей.
— Пап, — сказал он, и голос у него был тот самый детский голос, звонкий и негромкий одновременно, который пробивает любую тишину, как камешек пробивает гладь пруда. — Это Игорь? Про которого ты говорил?
Шаповалов стоял у кресла, из которого поднялся секунду назад. Журнал лежал на полу, раскрытый и забытый. Очки на шнурке покачивались на груди, как маятник. Он открыл рот — и закрыл. Открыл снова. Звук, который вышел, был не совсем голосом, а чем-то промежуточным между голосом и выдохом, как будто лёгкие решили заговорить, минуя гортань.
— Да, Миша, — произнёс он наконец, и голос сорвался на последнем слоге, хрустнул, как ветка подо льдом. — Это он. Но… он теперь Денис. Он изменился, сынок.