— За всё, — добавил он, и голос чуть дрогнул, но удержался. — Я должен это сказать. Мне не станет легче, если я это скажу, но я должен. Потому что это правда. И потому что раньше я бы не смог. Физически не смог бы. А теперь могу.

Я не стал садиться на край кровати — это было бы слишком фамильярно для наших отношений, которые ещё два дня назад состояли из взаимных оскорблений и попыток друг друга уничтожить.

Вместо этого я опустился на край стола, стоявшего у стены, скрестил руки на груди и стал ждать. Хороший диагност знает, когда говорить, а когда слушать. И хороший лекарь тоже. Грачу сейчас нужно было выговориться, и моя задача заключалась в том, чтобы не мешать.

— Я раньше и не думал, что можно быть таким… спокойным, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с усилием, как будто он вытягивал их из глубины, из какого-то тёмного места, где они лежали много лет, придавленные тоннами злости и гордости. — Я думал, моя злость — это я. Мой характер. Моя суть. То, что делает меня — мной. Я носил её как… как мантию. Или доспехи. Без неё я был бы никем.

Он повернулся ко мне, и в его глазах блеснуло.

Влага. Сырость. Подтаявший лёд.

— А оказалось — это просто химия. Аммиак. Я десять лет ненавидел отца, разрушал свою жизнь, отталкивал людей, топтал всех, кто пытался ко мне приблизиться, — и всё это из-за дефектного фермента печени. Из-за молекулы, которая не расщепляется как положено. Вся моя жизнь — результат биохимической ошибки.

— Токсины били по лобным долям, — сказал я. Спокойно, по-врачебному, без лишних эмоций. Потому что сейчас ему нужна была не жалость, а объяснение. Рамка, в которую можно уложить хаос. — Префронтальная кора — это контроль импульсов, планирование, эмпатия. Всё, что делает человека социальным существом. Аммиак бил туда прицельно. Ты не контролировал это. Никто бы не смог.

Грач усмехнулся. Горько, одним уголком рта.

— Но делал-то я, — произнёс он тихо. — Отравление объясняет мотив, но не снимает ответственность. Я не могу прийти к отцу и сказать: «Извини, пап, это не я тебя ненавидел десять лет, это мой фермент». Хотя… — он запнулся, — … хотя, по сути, так и было.

В палате повисла тишина. За окном ветер швырнул горсть снега в стекло, и белые хлопья сползли по поверхности, оставляя влажные дорожки. Кардиомонитор тихо пищал в своём углу, отсчитывая удары сердца.

Я смотрел на Грача и думал о том, что медицина иногда преподносит такие сюрпризы, от которых хочется одновременно рассмеяться и заплакать. Мы можем пересадить сердце, удалить опухоль размером с кулак, вывести человека из комы. Но мы не можем вернуть ему украденные года. Не можем отмотать время назад и показать ребёнку, что его ярость — не характер, а болезнь. Не можем стереть обиды, которые он нанёс, и раны, которые получил.