Ворон.
Крупный. Сидел на жёрдочке внутри клетки, чуть нахохлившись. Перья, которые у здорового ворона блестят иссиня-чёрным, у этого были тусклыми, серовато-бурыми, как старое сукно, забытое на солнце. Крылья чуть приспущены, хвост обтрёпан. Он выглядел так, будто его не кормили толком неделю и не выпускали из клетки месяц. А может, и дольше.
На правой лапе, чуть выше пальцев, тускло поблёскивал металлический браслет. Узкий, плотно прилегающий, с мелкой рунной гравировкой. Фырк узнал тип: блокиратор ментальной связи.
Такой же принцип, что и у его золочёной клетки, только в компактном варианте. Браслет не позволял духу перейти в бестелесную форму и блокировал ментальные способности. Ловушка, из которой не выбраться, потому что для того, чтобы снять её, нужны руки. Человеческие руки. А у ворона — когти, и когтями рунный замок не откроешь.
Ворон наклонил голову. Медленно, с тем деланным безразличием, которое у птиц означает крайнюю степень интереса. Один глаз уставился на Фырка, как чёрная бусина, и в этом глазу мелькнуло узнавание.
Один дух-хранитель узнал другого, как солдат узнаёт солдата по выправке, даже если они из разных армий и никогда не встречались.
Клюв открылся. Большой, сильный вороний клюв, потрескавшийся и тусклый, как и перья. И из него вырвался звук. Не телепатия — настоящий физический голос. Скрипучий, каркающий, похожий на звук ржавой дверной петли. Звук, который у настоящего ворона был бы просто карканьем, но у этого складывался в слова. Человеческие слова, выговариваемые нечеловеческим горлом.
— А ты тут как оказался, пушистый?
Пауза. Ворон моргнул. Наклонил голову в другую сторону, рассматривая Фырка вторым глазом. Задержался взглядом на содранном боке, на бурой корке засохшей крови. Снова моргнул.
— Тоже попался? — продолжил он.
Глава 10
Зиновьева извлекала зонд.
Всё. Записи сохранены. Доказательства собраны.
Милана спала. Пропофол держал её на глубине, куда не достают ни страх, ни боль, ни сны, и её лицо под кислородной маской было таким спокойным, что казалось нарисованным.
Все глаза присутствующих были обращены ко мне.
Они ждали.
Я посмотрел на застывший экран, где в последнем сохранённом кадре полупрозрачная тень покачивалась на ножке в левом предсердии, и произнёс:
— Миксома левого предсердия.
Слова повисло в воздухе.
— Доброкачественная опухоль, — продолжил я, повернувшись к команде. Голос у меня был ровный. — Редкая, мягкая, желеобразная. Сидит в левом предсердии на тонкой ножке, прикреплённой к межпредсердной перегородке. В горизонтальном положении она плавает свободно и не мешает кровотоку. Но стоит пациентке встать…