Впереди — подготовка к операции.

Но это всё потом.

Сейчас на экране пульсировало сердце Миланы Раскатовой, и в нём, в самом центре, покачивалась маленькая желеобразная тварь, которая три года сводила с ума двадцатилетнюю девчонку, заставляя её падать в обмороки, и которую никто не мог найти, потому что она пряталась в потоке крови, как хамелеон на ветке.

Я нашёл.

И я не позволю ей убить эту девочку.

* * *

Труба закончилась.

Фырк полз уже два часа, может, три. Считать время в темноте без единого ориентира — занятие бессмысленное. Был только металл под лапами, стенки короба, от которых несло ржавчиной, и тот слабый сквозняк, который тянул откуда-то снизу и который он использовал как компас. Где воздух — там выход. Простая логика. Бурундучья.

Содранная шкура подсохла, кровь склеила шерсть в жёсткую коросту, которая трескалась при каждом движении, и из трещин сочилась сукровица. Каждый шаг правой передней лапой отзывался болью от лопатки до бедра, тупой, ноющей, привычной за эти часы, как привыкаешь к шуму дождя за окном.

Болит? Болит. Терпимо? А какая разница.

Нетерпимо тоже надо терпеть, потому что альтернатива — лечь и не встать, а не встать означает не дойти, а не дойти означает, что двуногий останется один, и вот это уже по-настоящему нетерпимо.

Тело хотело пить. Тело хотело есть. Тело хотело свернуться в клубок, закрыть глаза и проспать неделю. Бурундучий организм, рассчитанный на десятичасовой сон и регулярное питание, бунтовал, требовал, угрожал отключением. Мышцы деревенели от усталости, лапы подрагивали, и каждые несколько минут Фырк замирал на месте, прижимаясь животом к холодному металлу, и просто дышал. Тридцать секунд. Минута. Потом снова полз.

Труба сделала поворот вниз. Наклон градусов тридцать, и Фырк съехал по гладкому металлу, упираясь когтями, чтобы не разогнаться. Бок полоснуло болью, корка треснула, и он зашипел, сжав зубы. Внизу поворот выровнялся, и воздух стал другим. Холоднее. Суше. С привкусом чего-то химического, едкого, что щекотало ноздри и заставляло глаза слезиться.

Впереди светлело. Не ярко — тускло, мутно, сероватым полусветом, который пробивался сквозь щели вентиляционной решётки. Фырк подобрался ближе. Решётка была старая, покрытая не пылью, а какой-то плёнкой, маслянистой и скользкой. Четыре винта по углам, но ни один не закручен до конца. Два вообще болтались в разболтанных гнёздах.

Фырк упёрся передними лапами в решётку и толкнул.

Она поддалась с первого раза. Два нижних винта выскочили из гнёзд, решётка откинулась на верхних, как дверца, и Фырк вывалился наружу. Упал на каменный пол и несколько секунд лежал, моргая, привыкая к свету после часов темноты.