Задняя дверь микроавтобуса была приоткрыта. Менталист потянул её на себя, и салон открылся.
Я увидел кожаное сиденье, тёмное, залитое боковым светом от внутренней лампочки. На сиденье расстелен плед. А на пледе сидел ворон.
Огромный чёрный ворон. Больше обычного, с умными, нечеловечески осмысленными глазами, которые смотрели на меня из-под кустистых перьевых «бровей» с выражением, которое я мог описать только одним словом: достоинство.
Раненое, измотанное, но несгибаемое достоинство существа, которое привыкло нести ответственность и не умеет её сбрасывать.
Левое крыло было вывернуто под неестественным углом. Перья слиплись от крови, часть маховых обломана. На правой лапе — металлический браслет.
Ворон дышал часто, из приоткрытого клюва вырывались облачка пара, но он сидел прямо, не заваливаясь, удерживая себя силой воли, которая компенсировала то, чего уже не могли мышцы.
И тут мой взгляд упал ниже. Под здоровое крыло Ворона.
Рыжий комок. Маленький, размером с кулак. Свернувшийся, вжавшийся в серый плед, как больной щенок вжимается в одеяло. Рыжая шерсть, слипшаяся, местами бурая от засохшей крови. Крошечные крылья настоящие, полупрозрачные, сложенные вдоль тела, — изодраны, края рваные. На спине зияла глубокая ссадина, кожа содрана до мяса.
У меня подкосились колени.
Я схватился за край двери, удержался, и в этот момент рыжий комок шевельнулся.
Медленно. С усилием, которое было видно в каждом миллиметре движения. Голова приподнялась от пледа. Маленькая, круглая, с заострёнными ушами, с кисточками на кончиках, которые я узнал бы из тысячи. Мордочка перепачкана в крови и грязи, левый глаз заплыл, превратившись в щёлочку, окружённую багровым отёком. Усы обломаны с одной стороны.
Но правый глаз был открыт. Ясный, карий, с вертикальным зрачком, в котором горел знакомый, невыносимый, ни с чем не сравнимый огонёк.
Фырк посмотрел на меня.
И я посмотрел на него.
Тишина длилась секунду. Или вечность.
— Ну и что так долго, двуногий? — произнёс Фырк.
Голос. Его голос. Не ментальный, а обычный, звуковой, идущий из горла, из бурундучьих связок, которые в этом новом, материальном теле работали не хуже, чем в призрачном.
Хриплый, слабый, но с той фирменной интонацией, с тем неподражаемым сарказмом, который за месяцы совместной жизни въелся в мою память, как мелодия, которую невозможно забыть.
— Я тут, между прочим, кровью истекаю, — продолжил он, и его правый глаз прищурился с выражением оскорблённого достоинства, — пока ты на скорой с мигалками катаешься. Мог бы и побыстрее.
Глава 16
Радость длилась ровно одну секунду.