— Прямо, — говорила Ордынская. — Прямо. Ещё прямо. Ближе. Сильнее.

Красная точка пульсировала в моём сознании, даже без прямого контакта с Сонаром. Один раз увидев, не забудешь — отпечаток остался, как ожог на сетчатке после вспышки.

— Два километра, — прошептала Ордынская, и её пальцы сжались на моём запястье. — Может, меньше. Там много… Там очень плохо, Илья Григорьевич.

— Знаю. Держись.

Сергеич прибавил газу. Машина взревела, подпрыгнула на колдобине и ринулась вперёд, в белую стену.

Метель кончилась в одно мгновение.

Оборвалась. Одним ударом, как обрезают нитку ножницами. Секунду назад машина пробивалась сквозь молочную стену, а в следующую секунду лобовое стекло стало прозрачным, и перед нами открылась дорога с блестящими на асфальте лужами талого снега, под предрассветным небом, затянутым серыми облаками.

На обочине дымился грузовик. Большой, двухосный, с прицепом, завалившийся в кювет мордой вперёд. Кабина смята, от радиатора поднимался жиденький пар. Просто стоял, перегородив полторы полосы, как мёртвый кит на мелководье.

За грузовиком, в двухстах метрах дальше по трассе, стояли два чёрных микроавтобуса. Помятые. Один — с выбитым лобовым стеклом, второй — с вмятиной на боку, глубокой, как от удара кувалдой. Двери распахнуты. Фары одного ещё горели, тускло, на аккумуляторе.

Сергеич остановил скорую, и тишина после сирены ударила по ушам. Я открыл дверь и выскочил наружу.

Холодный воздух пах озоном.

Здесь дрались. Жёстко, с полной отдачей, не заботясь о последствиях. Я чувствовал это, как чувствуют запах гари после пожара — огня уже нет, а воздух ещё помнит.

Между микроавтобусами ходили люди. Четверо. Нет, пятеро. В тёмных пальто, в костюмах, которые когда-то были деловыми, а сейчас превратились в грязные, мокрые, порванные тряпки. Два человека поддерживали третьего, который шёл, тяжело опираясь на их плечи, — голова свесилась, из носа текла кровь, густая, тёмная, заливая подбородок. Ещё один сидел на подножке автобуса, прижимая к виску комок ткани.

Живые. Побитые, измотанные, с кровью на лицах, но живые.

— Это хорошие, — прошептала Ордынская рядом. Она вышла следом, и я почувствовал, как её рука коснулась моего локтя, ища опору. — От них не веет той скверной. Чисто. Больно, но чисто.

Я схватил чемодан и пошёл к микроавтобусам.

— Кто старший? — голос поставлен на полную громкость, командирский тон, от которого люди рефлекторно поднимают головы и начинают подчиняться, потому что в хаосе человек цепляется за того, кто звучит так, будто знает, что делать. — Кому нужна помощь?