Он полез в карман и вытащил… штанишки. Синие, с кармашком. Мальчик трудился над ним целый вечер, исколол все пальцы и дважды переделывал, потому что карман получался слишком большим, а штанишки — слишком маленькими.
— Давай оденемся, — сказал Кирилл и потянулся к дверце клетки. — Папа говорит, ты особенный. Тебе холодно, наверное. А эти функциональные. С кармашком. Видишь? Туда орешек влезет.
Пальцы мальчика сомкнулись на щеколде.
Металлический язычок скользнул в сторону.
Дверца открылась.
Время замерло.
Бурундук сидел, не двигаясь. Столько временем в золочёной клетке, в кабинете злого человека. Одинокий, отрезанный, бессильный.
И сейчас — дверца. Открытая.
Кирилл протянул руку внутрь клетки, держа штанишки перед собой, как приманку.
— Иди сюда, пушистик. Не бойся. Я не обижу.
Тонкие, детские пальцы мальчика с обкусанными ногтями и чернильным пятном на указательном потянулись к Фырку.
Бурундук прыгнул.
Не на руку — мимо руки. Зубы сомкнулись на пальце мальчика резко. Не чтобы покалечить. Чтобы отвлечь.
Укус был коротким, болезненным, до крови — алая капля выступила мгновенно, яркая и круглая на бледной детской коже.
— Ай! — Кирилл отдёрнул руку, и его лицо скривилось не столько от боли, сколько от обиды. Острой и горькой, как у ребёнка, которого предал тот, кому он доверял.
Но бурундук уже вылетел из клетки стрелой и в два прыжка оказался на портьере. Когти впились в тяжёлый бархат, лапки заработали с бешеной скоростью, и он взлетел вверх — по ткани, по карнизу, перемахнул на книжный шкаф, распластался на его пыльной верхушке и юркнул в узкую щель между задней стенкой шкафа и потолком.
— Стой! — голос Кирилла дрожал, срывался, и в нём было столько паники, что Фырку на мгновение стало жалко мальчишку. На мгновение. — Вернись! Пожалуйста! Пушистик, вернись!
Мальчик стоял посреди кабинета, зажимая укушенный палец другой рукой, и кровь капала на ковёр. Его глаза метались по комнате, но бурундука он не видел.
— Папа убьёт, — прошептал Кирилл. — Папа убьёт меня.
Глава 5
Час. Ровно час понадобился Зиновьевой, чтобы провести полное обследование Миланы Раскатовой, и если бы существовала Олимпийская медаль за скорость сбора анамнеза, Александра взяла бы золото с отрывом в три корпуса.
Я сидел за столом в ординаторской, подперев кулаком подбородок, и смотрел, как Зиновьева раскладывала передо мной бланки с результатами. Она делала это с тем особым ритуальным тщанием.
Система. Порядок. Контроль. Зиновьева и хаос существовали в разных Вселенных и не имели точек пересечения.
Семён стоял рядом, чуть за моим правым плечом, и я чувствовал его присутствие, как чувствуют сквозняк из неплотно закрытой форточки — неназойливо, но постоянно. Он был тих, сосредоточен, и обида, кипевшая в нём полчаса назад, отступила на задний план, вытесненная профессиональным любопытством.