Ордынская привалилась к стенке салона, закрыв глаза. Тарасов работал над Корнеевым — бесшумно, методично, как машина, которая не знает усталости. Сирена выла за стенками. Сергеич гнал по заснеженной трассе, объезжая каждую кочку с нежностью матери, катящей коляску.
Ворон сидел на краю столика, рядом с Фырком. Молчал. Его сломанное крыло висело под неестественным углом, перья слиплись, и он дышал тяжело, с присвистом. Но чёрные глаза были открыты и смотрели на бурундука.
Сторожил.
Разница в возрасте, разные виды, разные судьбы — а он сидел рядом и сторожил, как сторожат своих. Потому что за время, проведенное вместе, они стали своими, и это не отменялось ни расстоянием, ни видовыми различиями, ни здравым смыслом.
Я откинулся на стенку салона. Закрыл глаза. На одну секунду. Не больше.
Внутри, там, где недавно горел адреналин и работал холодный расчёт, медленно поднималось что-то другое. Тёплое. Огромное. Затапливающее грудную клетку, как прилив затапливает берег.
Он живой.
Побитый, ободранный, с напёрсток крови в жилах и тремя стежками на вене — но живой. Настоящий. Материальный. С сердцем, которое бьётся, с лёгкими, которые дышат, с шерстью, которая пахнет.
Фырк.
Мой Фырк.
С ним все будет в порядке. Я в этом не сомневался. Сейчас он стабилен. Остается только отдохнуть и набраться сил.
Ворон ждал.
Теперь, когда Фырк стабилизировался и дышал ровно, Ворон повернул голову ко мне. Медленно, с достоинством, которое не могли отнять ни боль, ни грязь, ни кровь на перьях.
— А пушистый не врал, — произнёс он. Голос скрипучий, усталый, как несмазанная дверная петля. Но за скрипом стояло что-то настоящее. — У тебя и правда золотые руки, двуногий.
— Спасибо, — сказал я. — А теперь давай посмотрим, что с тобой.
Ворон покосился на меня одним глазом. В этом взгляде мелькнуло то, что я видел у пожилых пациентов, которых жизнь научила не доверять никому, но обстоятельства не оставили выбора.
— Смотри, — разрешил он. — Но учти, лекарь: я не бурундук. Я не буду лежать смирно и делать умильные глаза.
— Умильных глаз от тебя никто и не ждёт, — ответил я, уже подводя руки к повреждённому крылу.
Глава 17
Сонар вошёл в ткани птицы, и картинка развернулась передо мной слоями, знакомыми и одновременно чужими.
Птичья анатомия — не человеческая, не бурундучья, она имеет свою логику и архитектуру. Полые кости, пневматизированные для лёгкости. Мощный киль грудины, к которому крепятся лётные мышцы. Система воздушных мешков, дублирующих лёгкие.
Левое крыло. Плечевой сустав — вывих.
Головка плечевой кости выскочила из суставной впадины и уехала вперёд и вниз, натянув связки до предела. Ниже — лучевая кость. Закрытый перелом в средней трети, без смещения, слава богу, но с трещиной, которая при неосторожном движении могла разойтись.