Я стоял за креслом Грача, держась за ручки, и чувствовал, как вибрация передаётся через металл: Грач дрожал. Мелко, непрерывно, всем телом, как натянутая струна, которой провели по грифу. Его пальцы впились в подлокотники с такой силой, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности и стала белой, мертвенно-белой, цвета больничных стен.

Алёна смотрела на него. Не отрываясь. Не мигая. Слёзы текли по её лицу двумя дорожками — обильно, непрерывно, как вода из крана, который забыли закрыть. Она не вытирала их, и они стекали на свитер, оставляя мокрые пятна. Левая рука потянулась вперёд, к сыну, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты, дрожат. Жест, древний, как само материнство: иди ко мне.

— Нет, — голос Грача. Хриплый, как наждачка по дереву, но твёрдый. Неожиданно твёрдый. — Нет, — повторил он, и на этот раз громче, и слово это было адресовано не матери, не отцу, не Мишке и не мне. Оно было адресовано чему-то внутри него самого — тому, что оставалось от прежнего Грача, от Дениса, от человека, который десять лет бежал от собственной семьи. — Я Игорь.

Два слова. Имя. Настоящее имя, которое он бросил, когда ушёл из дома, когда аммиачная ярость выжгла всё живое и он стал Грачом — Денисом Грачом, человеком без прошлого и без семьи. Сейчас он возвращал себе это имя. Публично, вслух, перед людьми, которых обидел больше всех.

Его руки оторвались от подлокотников. Упёрлись в боковины кресла. Локти напряглись, худые предплечья задрожали, и я увидел, как под тонкой кожей перекатываются жилы, натянутые до предела.

Он вставал.

Я сделал шаг вперёд. Рефлекс, чистый лекарский рефлекс — пациент с атрофией мышц, двое суток постельного режима, гемодинамика нестабильная, давление скачет, риск ортостатического коллапса… Моя рука потянулась к его плечу, чтобы удержать, поддержать, не дать упасть.

И остановилась.

Потому что Грач посмотрел на меня. Одним взглядом, коротким и яростным, в котором было всё: «не трогай», «не помогай», «это моё», «я сам». Взгляд человека, который впервые в жизни делает что-то не из злости, а из чего-то другого, и это другое так хрупко, так ново, так непривычно, что любое чужое прикосновение может разрушить его.

Я убрал руку.

Грач должен сам.

Он поднялся. Медленно и мучительно, цепляясь за подлокотники, как альпинист за выступы скалы. Ноги, ослабленные двумя днями лежания, интоксикацией и судорогами, дрожали так сильно, что коленные чашечки ходили ходуном. Его качнуло вправо, он перехватился левой рукой за спинку кресла, выпрямился, качнуло влево, он переступил, удержался. Выпрямился.