Грач поднял голову. Его лицо было мокрым, красным, искажённым, и глаза, опухшие от слёз, уставились на мальчика. На маленького мальчика с рыжими вихрами и курносым носом, которого он никогда не видел, потому что Мишка родился, когда Денис Грач уже не существовал для этой семьи.

— Привет, — сказал Мишка. Просто и буднично, как говорят шестилетние дети, для которых мир всё ещё прост и слёзы взрослых — это то, что можно починить словом.

Грач смотрел на него, и я видел, как на его лице сменяются выражения — быстро, одно за другим, как кадры диафильма: шок, боль, нежность, вина, и снова нежность, и всё это перемешивалось и переплавлялось во что-то, чему у меня не нашлось диагноза.

— Привет, — ответил он. Голос был хриплым, разбитым, но улыбка, которая появилась на его мокром лице, была первой настоящей улыбкой, которую я видел у Дениса Грача за всё время нашего знакомства.

Не кривая усмешка. Улыбка.

Я стоял у двери и думал о том, что это не медицина. Ни в одном учебнике обоих моих миров нет такого назначения: «Rp.: Возвращение блудного сына. По одному разу. Внутрь».

Нет такого диагноза.

Медицина лечит тело. А это — это было исцеление души. Тот редкий, невоспроизводимый момент, когда химия крови отступает перед химией семьи, и никакой плазмаферез не сравнится по эффективности с материнской рукой на голове.

Ком в горле.

Я сглотнул, а он не ушёл, застрял, колючий и горячий, и глаза предательски защипало. Лекарь, диагност, мастер-целитель, попаданец с двумя жизнями опыта, а горло перехватывает от того, как шестилетний мальчик говорит «привет» брату, которого видит впервые.

Мне здесь не место. Я своё дело сделал. Дальше — только они.

Я тихо отступил к двери. Повернул ручку, стараясь не щёлкнуть замком. Скользнул в коридор, прикрыл за собой дверь бесшумно.

Коридор отделения был пуст. Тихий час — пациенты разбрелись по палатам, медсёстры сидели на посту за чаем, и только откуда-то из-за поворота доносилось приглушённое бормотание телевизора. Я прислонился к стене напротив двери триста пятой палаты и выдохнул. Длинно, через сжатые зубы, как выдыхают после тяжёлой операции, когда пациент стабилен и можно наконец разрешить себе быть усталым.

В кармане завибрировал телефон.

Я достал его. Экран высветил: номер скрыт.

Скрытые номера в моей жизни последних месяцев означали одно из двух: либо Серебряный, либо неприятности. Впрочем, часто это было одно и то же.

— Да? — я прижал трубку к уху, не отрываясь от стены. Затылок упирался в холодный кафель, и это ощущение почему-то помогало — как компресс на лоб при мигрени.