Логика была безупречной. Я даже не стал спорить, потому что спорить было не с чем. Штальберг был прав. Бюрократическая машина Гильдии работала не на основе справедливости или здравого смысла — она работала на основе целесообразности. И прямо сейчас целесообразность была на нашей стороне.

Кобрук медленно кивнула, принимая аргумент, хотя по её лицу было видно, что ей не нравится идея зависеть от политической конъюнктуры. Мне тоже не нравилось. Но другой зависимости нам пока никто не предложил.

— Я свяжусь с Демидовым сегодня вечером, — добавил Штальберг, доставая из ящика стола толстую кожаную папку с золотым тиснением. — Формальности будут улажены в течение недели. Может быть, раньше. А пока… работайте. Лечите. Спасайте. Делайте то, что умеете. А я позабочусь о том, чтобы вам за это не прилетело.

Он произнёс последнюю фразу так просто и так буднично, что я не сразу понял, какой вес она несла. Штальберг, барон, аристократ, человек из совершенно другого мира, другого сословия, другой вселенной, только что сказал мне: «Я тебя прикрою».

Я посмотрел на него, и что-то тёплое шевельнулось внутри — там, где обычно располагалась здоровая паранойя. Непривычное ощущение. Как будто среди бесконечных шахматных партий, интриг и политических манёвров этого мира нашёлся человек, который действительно играет на твоей стороне. Не потому что ему выгодно, хотя ему наверняка выгодно, а потому что он считает это правильным.

Или я размяк от недосыпа и дефицита кофе, и мне просто мерещится человечность там, где на самом деле только грамотный расчёт. В любом случае — работаем.

Мы вышли из кабинета Штальберга, и дверь за нами закрылась с мягким щелчком, отсекая нас от мира аристократических интриг и кожаных папок с золотым тиснением. Коридор Диагностического центра после штальберговского кабинета казался непривычно простым: честная больничная реальность без политического глянца.

Кобрук шла рядом, и я видел, как она постепенно возвращается в своё обычное состояние. Расправились плечи, подобрался подбородок, спина выпрямилась — главврач заново собирала себя из деталей, как хирург собирает инструменты после операции. Каждая на своём месте, каждая отполирована до блеска.

— Илья, — она остановилась у поворота на лестницу, где коридор раздваивался: налево — к реанимации, направо — к старому корпусу. — Ты молодец. Сегодня. Говорил мало, по делу, не дерзил. Для тебя это, между прочим, достижение.

Я хмыкнул. Справедливое замечание. Обычно на встречах с начальством у меня срабатывал рефлекс, доставшийся от прежней жизни: говорить правду, которую никто не хочет слышать, в тот момент, когда её точно не нужно произносить. Сегодня я, видимо, исчерпал весь запас дерзости ещё на разговоре о лицензиях.