Все смотрели на меня, и в каждом взгляде я читал одно и то же: растерянность.

— Может, токсикология? — первой заговорила Зиновьева. Её голос был сдержанным, профессиональным, но за этой сдержанностью чувствовалось напряжение, как ток за изоляцией провода. — Редкий яд. Алкалоид, не определяемый стандартной панелью. Аконитин, например. Или тетродотоксин. Они дают аритмию и остановку, и в обычной биохимии не видны.

Мысль была логичной, и в другой ситуации я бы за неё зацепился. Но здесь — нет.

— Отметаю, — ответил я, качнув головой. — Три аргумента. Первый: анализы чистые, включая расширенный токсикологический скрининг, который ты сама назначила. Второй: реакция на адреналин стандартная — сердце запустилось после второго болюса, без задержки. Если бы блокада натриевых каналов ядом — адреналин работал бы хуже или не работал вовсе. Третий: яд предполагает отравителя. Кто? Когда? Зачем травить певицу, которая приехала в провинциальную больницу три часа назад?

Зиновьева поджала губы, но кивнула. Аргументы её убедили. Или, по крайней мере, заставили отложить гипотезу.

— Каналопатия? — предложила Ордынская, и я посмотрел на неё с тем вниманием, которое она заслуживала. Елена говорила редко, но метко. — Синдром Бругада? Катехоламинергическая тахикардия? Генетические аритмии, которые не видны на ЭКГ в покое?

— На стандартной ЭКГ — не видны, — согласился я. — Если бы ионные каналы были дефектны, была бы аномалия в распределении потенциалов. Хотя… — я осёкся и честно добавил: — Хотя канала-патии — это функциональный дефект, не структурный. Так что полностью исключить не могу. Записываем в список.

— Это случилось, когда она встала, —голос Семёна. Тихий, чуть хриплый после реанимации, но внятный. Он сидел всё в том же углу, перебинтованные руки на коленях, и смотрел не на меня — в пол, словно боялся, что его мысль окажется глупостью.

— Продолжай, — сказал я.

Семён поднял глаза.

— Она лежала на кровати. Ей стало лучше. Она сидела. Всё было нормально. Потом она разозлилась, вскочила — рывком, резко, из положения сидя в положение стоя, — и через полсекунды упала. Не через минуту, не через десять секунд — через полсекунды. Мгновенно. Как выключателем щёлкнули. Это не аритмия. Аритмия нарастает. А тут — щёлк, и всё. Гравитация. Она встала и что-то произошло.

Тарасов вытащил «сигарету» изо рта и посмотрел на Семёна с тем уважением, которое у него проявлялось крайне редко и которое стоило дороже любой похвалы.

— Механика, — сказал Тарасов, и его бас прокатился по ординаторской, как далёкий гром. — Чистая механика. На войне я такое видел. Боец с осколком в грудной клетке — лежит живой, ходит живой, наклонится за флягой — готов. Или другой случай: парень с тромбом в бедренной, неделю ходил, жаловался на ногу, а потом сел в грузовик, тряхнуло на колдобине и привет. Как будто кто-то шланг пережал. Был поток и нет потока.