На стойке капельницы сидел Ворон. Единственный глаз смотрел на турецких хирургов, и по тому, как дух склонил голову набок, я понял, что он видел то же, что видел я.

— Лукумон, — сказал он. — Между моментом отключения и моментом полного пробуждения проходит окно, несколько минут, когда астральный след ещё свеж, когда остаточные образы ещё лежат на поверхности сознания.

— И? — нахмурился я.

— Я работал с Серебряным. Я знаю, как считывать остаточный ментальный след, — ответил Ворон, и скрипучий голос был сухим. — Серебряный делал это через тактильный контакт с объектом. Ему нужна была точка соприкосновения, через которую Искра входила в чужое сознание.

— Хочешь сказать, я могу увидеть Радулова, — догадался я.

— У тебя есть пять минут, — поправил Ворон. — След тает. Если хочешь что-то увидеть, действуй сейчас.

Я подошёл к Озтюрку. Нейрохирург сидел на полу и его мутные, блуждающие глаза медленно фокусировались на моём лице. Он узнавал меня. Губы шевельнулись, и я прочитал по ним слово, турецкое, которого не знал.

— Простите, — сказал я.

Я положил правую руку ему на плечо.

Ворон слетел со стойки и сел мне на левое плечо. Когти впились в ткань рубашки, и от его легкого тела, но пронизанного Искрой, шёл направленный холод, как луч фонаря в темноте. Ворон выстраивал линзу.

Меня затянуло.

Чужое сознание было тёмным и рваным. Я стоял посреди развороченной памяти турецкого хирурга, и обрывки его воспоминаний лежали вокруг меня, как разбросанные бумаги. Мимо мелькали личные образы, лицо женщины, детский смех, коридор университетской клиники. Я их отбрасывал.

Мне нужен был Радулов. Его след. Его план.

И я нашёл.

На дне сознания Озтюрка, там, где ментальный контроль Радулова оставил самый глубокий отпечаток, лежали визуальные фрагменты, обрывки образов, которые Радулов передавал через канал управления, когда давал хирургу инструкции. Радулов думал образами и они просочились в память инструмента.

Я увидел карту. Европа, от Атлантики до Урала, и на ней были точки, соединённые линиями. Прага, Вена, Стамбул, Эфес, знакомые узлы, о которых говорил Ворон. Но рядом с ними были другие, десятки точек, разбросанные по всему континенту, и от каждой шла линия к одному месту, к центру паутины, расположенному где-то в Восточной Европе. Изображение было размытым, я не мог прочитать название, но контуры границ, рек и горных хребтов отпечатались в моей памяти.

Карта мелькнула и исчезла. На её месте вспыхнул чертёж. Установка. Вот оно!

Масштабная линейка на полях чертежа показывала размеры, и когда мой мозг обработал цифры, в животе похолодело.