Я выдохнул и повернулся к пациентке.

— Прошу прощения за этот цирк, — сказал я ей. — Идёмте в смотровую, там спокойнее. Семён, проводи. И зови, как вас.

— Мария, — едва слышно отозвалась девочка. — Сестра Мария.

В смотровой, за закрытой дверью, без Магистра над душой, она немного оттаяла. Но руки у неё дрожали, говорила она шёпотом, будто боялась, что её услышат и накажут за сказанное.

— Расскажите по порядку, Мария, — попросил я, садясь напротив. — Что вас беспокоит? С самого начала.

— Слабость, — сказала она. — Сильная слабость, последний месяц. Голова кружится, в глазах темнеет, когда встаю. Настоятельница думала, это от поста, послабила мне говенье, но лучше не стало. — Она сглотнула. — А потом начались… раны.

— Какие раны?

— Сами, — она подняла на меня огромные испуганные глаза. — Они открываются сами. Я ничем не режусь, я и ножа-то в руках почти не держу. И всё равно открываются.

Семён, стоявший у стены, подался вперёд.

— Может, вы порезались и забыли? — спросил он. — Работа в монастыре тяжёлая, огород, кухня. Или с чем-то едким работали, известь, щёлок, моющее?

Мария замотала головой, и из глаз у неё покатились слёзы, тихо, без всхлипов.

— Нет. Я думала об этом, я всё перебрала. Это не от работы. Это… — Она запнулась, собираясь с духом. — Перед тем как открыться, оно начинает гореть. Изнутри, под кожей. Жжёт и чешется, в самой середине ладони, иногда за день, иногда за час. Я уже научилась чувствовать, когда вот-вот. А потом на этом месте проступает кровь. Особенно сильно, когда я молюсь у себя в келье, ночью, до исступления. Или когда сильно пугаюсь чего. Настоятельница видела и сказала… — голос её упал до совсем тихого. — Сказала, что это знак. Стигматы. Что Господь отметил меня его ранами. Сёстры теперь сторонятся меня. А я не хочу никаких знаков. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Мне страшно.

— Мария, — спросил я как можно мягче, — а когда всё это началось? Сперва слабость, следом раны. Не вспомните, что было в вашей жизни перед тем? Может, что-то случилось, испуг, тяжёлый выбор?

Она опустила глаза, и под бледностью щёки её чуть порозовели.

— Месяца полтора назад, — проговорила она совсем тихо. — У нас в обители умерла старая сестра, за которой я ходила. Я при ней была, когда она отходила, держала за руку. Страшно было, до сих пор перед глазами. А тогда же настоятельница сказала, что мне пора давать постриг. Насовсем, на всю жизнь. А я… я не знаю, готова ли. И сказать про это вслух нельзя, грех. Вот я с тех пор и молюсь ночами, до утра, чтоб мне открылось, как правильно. С тех самых пор всё и пошло.