— А знаешь, — сказала она, — я ведь даже не ожидала, что всё пройдёт так гладко.

Я чуть не поперхнулся.

— Гладко⁈ — Я повернулся к ней. — Серьезно⁈ Полли, меня чуть не арестовали прямо в Сенате! У нас под самым носом крыса завелась — шпионка, которая почти полгода сливала Херсту всё, что шевелилось в редакции. Заодно я угробил дружбу с Ларри. Да и с Хьюзом чуть до драки не дошло. И это ты называешь гладко?

Полли посмотрела на меня — снисходительно, как старая нянька на разошедшегося ребёнка.

— Кит, — сказала она мягко. — А ведь тебе могли и пулю в лоб закатать. Тихо, в подворотне. За такие дела, что ты провернул, людей и хоронили без лишнего шума, в море. Знаешь как работает мафия? Вывезли бы на лодке в бухту Нью-Арка, поставили в тазик с цементом и прощай. А ты — живой, при своём, летишь домой первым классом. Вот это, милый, и называется гладко. Подумаешь Ларри! Отойдет, отмокнет. А Хьюз… на него у нас такая удавка есть!

Я хмыкнул. Крыть было нечем, Кристи была нашим мощным козырем. Только надо было его теперь правильно разыграть. Чтобы Хьюз не психанул, не устроил скандал. Может подсыпать ему кодеина в бокал? Двойная доза его должна гарантированно успокоить. Или упокоить? Риск велики, вдруг сердечко не выдержит.

— Ты просто вечно ждёшь худшего, Полли, — сказал я, потягиваясь в кресле. — А надо думать о хорошем. Всегда. Вот я, например, о чём сейчас думаю? О том, что дома меня ждут мои зайки. Соскучились небось. Сегодня же и зажгу — с близняшками. А может, с Рейчел. Она девочка тонкая, а я по тонкому соскучился.

— Бери Камиллу, — фыркнула Полли, прикрывая глаза. — Она из них самая страстная. И небось извелась больше всех, пока ты по Вашингтонам геройствовал.

— А что, — я ухмыльнулся, глядя, как последний краешек Нью-Йорка тает в облаках под крылом. — Дело говоришь.

* * *

Роллс-Ройс прошуршал шинами по подъездной аллее, мимо молодых елей и кипарисов, отбрасывавших длинные тени, и я почувствовал, как отпускает. Дом, милый дом. После нью-йоркских небоскрёбов, после мраморного холода Сената, после кодеиновых глаз Хьюза и вкрадчивого взгляда Кона — сюда, к своим холмам, к своему солнцу, к своей зелени… Что может быть лучше?

За пару недели моего отсутствия многое переменилось, и я вертел головой, подмечая.

Сад стоял в полном цвету — Роберт Фастен, видно, не сидел без дела: клумбы вдоль дорожек полыхали, розы набрали бутоны, газоны были выстрижены с той маниакальной аккуратностью, что бывает только у старых садовников, влюблённых в свою дело. У дальнего края участка, там, где раньше уныло торчала пустая конюшня, теперь копошились рабочие — с лесами, с трубами, с бетономешалкой. Переделка шла полным ходом: мой крытый бассейн, ленивая речка, гроты — всё это медленно обретало плоть. А ближе к дому, за живой изгородью, голубым зеркалом сиял уже налитый открытый бассейн, и на его глади дробилось закатное солнце.