— Ох, горе-то какое… Царствие Небесное…

Я откинул шубу. Сел.

— Тимофей. Снимай его, — скомандовал будничным, ровным тоном.

— Куда девать, Павел Саныч? — Тимоха подошел к нарам.

Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.

Но… не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.

— В шинель его замотай, Тимоха, — скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. — Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше — в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.

Мужик в пенсне снова подал голос:

— Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг… Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?

Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.

— Вот видите…– он развел руками, — И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?

Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.

— Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает — предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона… — Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, — Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?

Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.

— Тимофей, — я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. — Что думаешь?

Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.

— Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, — выдал он, наконец.