«Скажи спасибо, что класс тебе достался хоть и необразованный, но на удивление умненький, — ответил внутренний голос, Мариниными глазами оценив веселые выражения лиц магиков. — И это ж надо так по-свински их бросить. А они тебя на руках несли, между прочим».

Марина густо покраснела: ей и впрямь стало стыдно, и она пообещала себе как-нибудь вернуть этот долг. Но в этом мире, похоже, учителя по умолчанию были сплошняком из высшего сословия, так что магики приняли ее выходку как нечто само собой разумеющееся и преспокойно затопали в сторону Академии, не бурча и как будто даже повеселев. Видимо, прогулка в компании взрослого человека их все-таки «напрягала».

Карета тронулась. Девушка тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и постаралась принять подобающий воспитанной даме вид. Хотя босиком чувствовала себя довольно неуютно, так что торопливо спрятала ноги под скамейкой.

— Госпожа Калинина, позвольте представить Вам моего сына — Финеуса Мэйгрина, — заговорил аристократ.

— Очень приятно, — механически улыбнулась Марина, размышляя, надо ли подавать руку для поцелуя. Но решила, что не надо, потому что молодой человек, сидевший на противоположной скамье рядом с отцом, даже не шевельнулся в ее сторону, только слегка наметил высокомерный кивок.

«Эй, да это же тот придурок, что во главе своры магов гонял Уильяма!» — наконец, сообразил внутренний голос, откуда им знакомо это лицо.

«И тот же придурок, который сцепился с нашим придурком, Крисом, на ярмарке в Городе», — добавила Марина, уже с куда большим интересом разглядывая склочного юношу.

В принципе, по его виду диагноз ставился только один: завышенная самооценка. И скорее всего, корнями эта зараза уходила, как обычно, в семью. А проще говоря, Финеуса, похоже, всю жизнь заставляли быть гением, внушая, что только таким и может быть наследник достойного рода, и мальчик, не сумев справиться с давлением старшего и сильного, принялся гнобить тех, кто младше либо слабей.

«Ой, как я все это не люблю», — мысленно вздохнула Марина, старательно пытаясь увидеть в молодом человеке свободную личность, а не карикатурную кальку с отца. Ведь где-то под всем этим высокомерием скрывался забитый пацан, недолюбленный родителями. И чтобы воспринимать юношу адекватно, об этом всегда нужно было помнить.

«Вот оно тебе надо? — фыркнул внутренний голос в ответ на это самовнушение. — Не майся дурью. Парень тянет лет на восемнадцать, если не девятнадцать. Личность уже сложилась, и ты на нее никак не повлияешь. Он уже упертый говнюк, как его отец, и относиться к нему следует соответственно».