— Ну и урод же ты… — бросил Иван вымученно.

Мусорная фигура бросилась в нашу сторону.

Я шагнул ей навстречу и вскинул косу. Сорвал с пояса цепь, наложил на нее плетение темного пламени, раскрутил и метнул, целя в ноги. Тварь подпрыгнула, пропуская звенья под стопами, ловко приземлилась в траву и подскочила вновь, чтобы мгновение спустя оказаться рядом со мной.

Атака нечисти была очень быстрой, и отреагировать я не успел. Когтистая лапа из нескольких открытых перочинных ножей ударила по груди, и меня спасла только руна, наложенная на подкладку. Костяная броня поглотила удар и растворилась. А призванный атакой теневой миньон отбросил противника, но сбить его с ног не смог, и после серии приемов растворился в воздухе, дав мне возможность снова бросить цепь. Темные звенья опутались вокруг ветвистых ног, и я почувствовал, как способность высасывает силу существа, передавая ее мне.

Сплетенная из веток и костей фигура забилась, пытаясь вырваться, и с трудом разорвала плетение. Несколько оставшихся птиц впечатались в нее, становясь частью фигуры. Обугленные тряпки дымили, восстанавливая поврежденные цепью ноги. Женщина шагнула ко мне, но в этот раз я уже был готов к ее атаке.

Призванный мной миньон атаковал ее, заставив попятиться и уйти в оборону. Я же сорвал дистанцию, оказался рядом с нечистью и широко замахнулся, активируя кровавый удар. Руна с моей кожи осыпалась в траву затухающими искрами. А лезвие косы с лёгкостью пробило броню и распороло мусор, сухие ветки, крощащиеся на осколки кости… Рукоять Скорби завибрировала, жадно выпивая остатки темной энергии существа. Сплетенная из мусора женщина выгнулась, истошно завизжала, цепляясь за древко косы. Ее ладони задымились и стали крошиться словно сожженная бумага…

Через несколько мгновений она безвольно осела в траву. С ее лица слетела ветошь и мусор, обнажая желтые кости чудом уцелевшего черепа. А следом она рассыпалась грудой веток и перьев, все еще пытаясь собрать себя обугленными руками. В последний момент в ее груди появилась дыра, в которой находилось бережно сплетенное гнездо из прутиков. На подушке из мягкого пуха лежали тоненькие детские кости, обвязанные локонами чьих-то светлых волос.

— Имя… — неожиданно прохрипела женщина. — Ему надо имя-я-я…

И в глазах из осколков темного зеленого стекла не было видно эмоций. Но я ощутил всей душой отчаяние умирающей матери.

— Алеша, — сказал я едва слышно. И добавил: — Алешка Лесной!

Лицо из веток неожиданно разгладилось, и я смог увидеть, каким оно было при жизни той несчастной женщины, что отдала свою душу гнездовью-вороновью. И было оно печально-красивым, каким сделало его умиротворение…