— Ну вот, я же говорила, что я великая актриса и Глориозов ухватится за меня руками и ногами! — самодовольно сказала она и с наслаждением затянулась, — это по пьесе Островского «Красавец мужчина»?

А я вспылил и, возможно, ответил чуть резче, чем следовало:

— Ну, учитывая, что за это я теперь должен выбить Глориозову финансирование на ремонт зрительного зала, гримёрок и гардероба, то да, исключительно за ваш талант!

Фаина Георгиевна аж закашлялась от дыма.

— Муля! Ты так меня угробишь! — прокашлявшись, возмущённо сказала она, и язвительно добавила, — считай, что тебе сильно повезло! Если бы я не была такой великой актрисой, то ремонтом зрительного зала и вешалок ты бы не отделался! Пришлось бы строить ещё один театр рядом!

Тут уже закашлялся я.

— А вот не надо столько курить, — на кухню ледоколом вплыла Полина Харитоновна с пустой банкой, и укоризненно проворчала, — надымили, дышать нечем.

— Полина Харитоновна, — сказал я, — а это правда, что вы Жасминова сапогом зятя побили?

— Ничего подобного! Враньё! — возмутилась Гришкина тёща, набирая из-под крана воду в банку, — это Лилькин сапог был!

— Вот так мещанство и обывательство побеждает искусство, — хрюкнула Фаина Георгиевна, когда Полина Харитоновна ушла обратно из кухни.

— Кстати, как там поиски фотографа продвигаются для обывательской свадьбы? — спросил я, чтобы перевести тему разговора.

— Фотограф есть, — с довольным видом улыбнулась Фаина Георгиевна, а потом смущённо добавила, — осталось его уговорить…

И я понял, что уговаривать, конечно же, придётся мне.

А на работе мне предстоял разговор с Козляткиным. Учитывая то, что он на меня рассердился, и то, что это финансирование изначально предполагалось направить для нужд Большого театра, то разговор мне предстоял очень непростой.

Но что прятаться и отодвигать проблему, если проблема есть? Нужно брать себя в руки и идти её решать. Иначе из-за прокрастинации и проблема останется, и жизнь превратится в сплошной стресс.

Я встал из-за стола и решительно направился в кабинет к Козляткину.

— Сидор Петрович, — сказал я, — уделите мне пару минут. Есть разговор.

— Я занят, — недовольно буркнул Козляткин и я понял, что всё ещё гораздо хуже, чем я думал.

— Буквально две минуты, — продолжал настаивать я.

Козляткин поднял голову от бумаг и с изумлением посмотрел на меня поверх очков. Такая наглое презрение субординации от подчинённого шокировало его самым невероятным образом.

— Мммм… — он смог из себя выдавить только изумлённое мычание.

Другой бы на моём месте как минимум расплакался бы и убежал. Но мне было всё равно: не бьёт — уже хорошо. Вон Остап Бендер на пароход художником устроился, и ничего. Чем я хуже?